– Здравствуйте, мы продолжаем наш проект, посвященный детям войны. И сейчас мы берем интервью у героя труда, уроженца села Перкино, Саяпина Виктора Васильевича. Здравствуйте!
– Здравствуйте.
– Напомните, пожалуйста, вы родились какого числа, какого года?
– 22 марта 1939 года.
– Вы уроженец Перкино?
– Здесь, да. Вот. Как говорится, это родовое гнездо. Тут я родился, крестился, как говорится, и в армию уходил. В ФЗО уезжал на Урал. Вот. С этого дома. Вот. Так что...
– Виктор Васильевич, скажите, пожалуйста, расскажите что-нибудь о своих родителях.
– О своих родителях? Ну, вот фотографии. Вот мои все. Папа 1905 года рождения. Мама 1903 года рождения. Поженились они рано. Отцу еще не было 18 лет, а маме было 19 лет. Так что в 1923 году они женились. В 1924 году родилась первая дочь. Потом родился сын в 1927 году. Дожил до 7 лет, и в 7 лет он утонул в речке при купании. Уже плавал, ну, такой несчастный случай. Упал с моста, и сердечко не выдержало, и вот, утонул. Вот. В общем, Бог наградил меня хорошей памятью. Я хорошо помню себя и некоторые мероприятия, когда мне было два года. Пошел третий год. Поэтому я помню, как провожали отца в армию, как он меня обнимал, плакал. Вот. Был одет костюм на нем рабочий. Он работал дорожным мастером здесь, в Сосновском районе. Ну, начальник дорожной службы. И, значит, это мы, провожали моего отца. Он как доброволец пошёл. И с ним пошёл ещё его товарищ, дядя Никита Коновалов. Инвалид войны... Ой, инвалид детства. У него нога была короче, на 5 сантиметров. Его не брали на фронт. Но он добровольцем ушел. Был член партии. Отец мой тоже член партии. Работал на таких работах, как говорится, руководящих. Был хорошим организатором. В колхоз, когда вступали, вот он был в агитбригаде. Агитировал всех вступлением в колхоз. Родителей он уговорил первыми, чтобы они вступили в колхоз. Сдали лошадей. Были лошади у нас. Корову оставили, потому что уже было в то время трое детей у них. Мать престарелая уже, отец его тоже престарелый, поэтому коровку оставили. Ну, еще там и живность, птицы разные всегда были. Ну, значит, вот провожали здесь вот два соседа, дядя Максим, дядя Ваня, мой отец, дядь Никита, дядь Ваня. Я помню, как они вместе пошли из дома. Вот вышел отец, плакал, меня с рук не спускал. И маме всё приказывал, чтобы она меня берегла. Потом... Мама пошла, ходили они вот все женщины провожать на станции Рада за Тамбовом. На станции Рада они были, проводили. Ну и потом мама рассказывала, что моего отца сразу командир военный назначил своим помощником. Говорит – ну, Василий Матвеевич, я вижу, вы многих тут знаете. Он действительно, из села провожали много. В Сосновке он там вращался с мужчинами. Их тоже знал. И он говорит – раз ты тут такой известный человек, будешь у меня помощником. Вот так он ушел на фронт. И, в общем, в 42 году он уходил. Первое января у него день рождения. А в 42-м осенью их провожали. Вот это я помню от погоды. Было солнце, вот такой солнечный день. Ну и вестей – ни одной весточки, ни одного письма мы не получили. И только в 44-м году принесли извещение, что он пропал без вести. Вот это. Ну, первые дни войны мне запомнились ещё. Это была осень, конец августа. Убрали с огорода просо и занимались обмолотом проса. Обмолотили. У нас дом был с крыльцом. Вот. И я уговорил маму спать на крыльце, на открытом воздухе. Вот. Это был 43-й год. Ну и мы... Она говорит – ну, таскай солому на крыльцо. Я натаскал солому просяную на крыльцо, она застелила. Вот. И мы легли спать. Где-то после 11 часов мы услышали гул самолета. Вот. Такой надрывистый гул: уууу, уууу. А мама говорит, что тяжело летит. И он начал сбрасывать бомбы. Одну бомбу сбросил, значит, в поле. Второе, в Святое озеро у нас там, в Святое озеро сбросил.
– Оно так и называется?
– Так и называется, Святое озеро. По легенде, там раньше церковь была, и вроде получился торфяное болото, вот, и провал получился. Озеро до сих пор глубокое, широкое, большое, рыбное. Вот. Ну и, значит, летит он в сторону Семикинского лесоучастка. И потом мы услышали грохот, взрыв и огонь. Самолет разбился. Бомбу, которую он сбросил, вот, вот, где у нас сейчас заправка там, за заправкой, за госдорогой, ребят пошли и хотели достать вот этого… термит. Начали бить кувалдой. Ну, в общем, добились до такой степени, она зашипела всем, там отбежали, кто мог, а этот, который был с кувалдой и бил, он стоял на бомбе. В общем, его разорвало, всё, не нашли ничего от него. И яма очень глубокая была. Долго запахивалась, как говорится...
– Воронка.
– Вот. Ну вот. Это значит... Потом мне запомнилось, как во время войны, сорок уже... Конец 42-го, начало 43-го года, стали возвращаться инвалиды войны. Первый пришел у нас с Кочетовки дядя Семен Еремин, без ноги. У него до колена, ниже колена, стопу в общем на миня оторвало. Мы с мамой пошли. Мама у него спрашивает, может, встречался с отцом с моим где? Они в разное время призывались. Он говорит, да нет, не пришлось. Потом пришел, которого провожали вместе с моим отцом, Новокрещенов дядя Саня. Но он пришёл контуженный. Голова у него там вся была разбита. Контуженный, и он с памятью у него очень плохо. Ну и только твердил, что – Анна Семёновна, Василий Матвеевич был хорошим командиром у нас. Мы все выполняли его указания, слушались его. И он для нас всё старался, всё, и обед вовремя, как говорится. Мама спрашивает, где вы всё-таки, докуда вы доехали-то? А он говорит – я ничего не помню. Тем более, говорит, я не знаю ни одного города и нас самих: мы из вагонов везли, вот такие вагоны, телячьи, как говорится. Не выпускали нас. И я, говорит, не знаю где, чего. Помню, значит, эшелон начали бомбить. И вот он, контуженный, вернулся. Ничего, так и не сказал, где, чего и как. И вот до сих пор, 80 лет будет, и мы так и не знаем, где отец погиб, пропал без вести, как он, чего, значит, может в плену, может еще где, вот. Ну, в общем, война не только меня, но и многих заставила работать, как говорится, с детства. Нас у мамы осталось четверо. Сестра, как я говорил, первая, родилась в 1924 году. Её в 1943 – ей 18 лет сравнялось – и ее тоже призвали на трудовой фронт. Она была в Москве, в Шатуре, на трудовом фронте. В 43-м... Это ей... В 42-м в июне месяце ей сравнялось 18 лет. А в 43-м, или даже… не, в 43-м весной, приехали агенты, как их называли. Ну и вот один в пальто был, и у него крючок вот такой, застегаться. Мы сидели как раз, завтракали. Ну и вон, мама заплакала, Татьяна тоже, вот. Мы за следом, вот. Ну, ничего, успокойся, успокойся, всё. И крючком... У Татьяны были волосы длинные, косы заплетённые. И он её крючком зацепил за волосы и говорит – ну, пойдём, пойдём, Таня. В общем, вывел, и они ушли. Вот. Вернулась она в конце сорок четвёртого года. Сорок... Да. В начале 45-го, в феврале месяце вернулась. Но она ростом была маленькая, худенькая. Ну, в общем, сказала, что очень плохо питались, лебеду ели, траву, крапиву, в общем-то. Ну, что мне запомнилось? Что, вот...
– Виктор Васильевич, извините, что перебиваю, а изменилось ли положение вашей семьи после войны, 1947-1948 год? Оно было очень тяжёлое, вы сказали вначале.
– Ну, я хочу сказать, у нас... Мы все труженики, мать… В общем, во время войны у нас всё было. Корова была, овцы, поросята, куры, гуси, утки. Мы вот когда для фронта собирали, там, мясопоставку, вот, яйца собирали. Мама всегда, значит, сама с удовольствием, как говорится, всё выкладывала, вот, и давала для фронта. Вот. А я всё твердил: Шура ещё у меня, сестра, с 36-го года, мы – ой, мама, папе получше там, вот, и ему скажут, что от нас. Мы радовались так. Вот. Ещё у нас вот Перкино очень славилось – это во время войны у нас была ветряная мельница. Построена ещё до революции. И потом она перешла как говорится, в наше, в СССР, в общее пользование. И вот там в Тамбове, мельница была, там электричества не хватало, чего, значит, и из Тамбовской области все везли к нам на мельницу. У нас была и рушилка, и ветряная мельница. Вот мололи, и за помол брали мукой. И потом приезжала машина, и всё, для фронта отправляли вот эту муку, с Перкино. Очень… каждый квартал за три месяца приезжали и забирали муку, зерно, крупу, пшено, овсянку, вот. Гречки у нас было много в колхозе и у колхозников. Поэтому, значит, они всё сдавали для фронта. Деньги для фронта. Собирали тут мы тоже, это я помню. Хотя и вроде с деньгами было трудно. В общем, как я сказал, у нас 46-47 год – голод. Мы, можно сказать, его не почувствовали особо. Огород у нас хороший, земля хорошая. Тем более – скот был, органики много было, вывозили. У нас картошка, урожай был хороший, проса, конопля, лён всё у нас родился. Свекла сладкая, не кормовая, и кормовую сажали для скота, ну и себе вот сладкую свеклу, сахарную. Мясо всегда у нас было. Гусей, уток мы сдавали в мясопоставку. Молоко у нас собирали. Масло сдавали, маслом или молоком. Мама всегда собирала масло и сдавала вместо молока. Молоком мы сами питались. Так что в этом отношении. Работать мне пришлось начать рано. Где-то в 5 лет я уже гусей своих на лугу тут, на низу, около речки. В 11 лет уже пошёл в колхоз работать. Это 50-й год. Так что... Ещё что было с огородами. У нас очень много родственников по линии матери, по линии отца. И вот огород тогда был сорок пять соток у каждого колхозника. Вот. И мы организовали, вот, мои родственники – дядя, вот моя мама, взяли из колхоза плуг и уже пахали огород на себе, как говорится, делали упряжкой, и человек, значит, шесть и один сзади. Это мне приходилось за плугом бегать уже. Вот. Затаскивать плужок. Где-то лет восемь мне было, я уже руководил там всё. Вот. Пахали вот мы по очереди. Один огород, второй огород, третий. Много родственников. Ну и так вот хорошо мы дружно жили между собой все. Друг другу помогали.
– Виктор Васильевич, что касается, вот ещё интересует настроение в тылу: когда началась война, в период войны, какое было настроение у людей, которые Вас окружали, и был ли патриотический дух, настрой на победу у людей?
– Понимаешь, вот как я вот сейчас помню, ну, во-первых, прям октябрьскую. У нас колхоз, председатель колхоза была женщина, и она организовывала всегда, отмечали день, вот, октябрьской. И мы все дети и родители собирались все, как говорится, кому-то там бригадир назначал, ага, вот. Женщины – Котова, тетя Нюра, она всегда у них собиралась. Дом большой. И поэтому у них собирались мы. И настроение, конечно, было у всех – ждали все своих, как говорится, мужей, отцов, как говорится, дети отцов. Ждали всегда, когда вернутся. Вот чем обидно было то, что ни одного письма не пришло. Вот с кем мой отец ушёл. Никто... Вот мы с мамой ходили, и она всегда спрашивала – ну, не прислали, ничего, значит, нет? Вот. Ну, вот поэтому настроение было вот такое подавленное. А так, значит, сами... Уже к концу войны в колхозах, когда работали на свекле, на бахчах, у нас раньше дыни выращивали, арбузы, помидоры, всё, огурцы. Мы огурцы возили в Тамбов, наш колхоз торговал, чтобы деньги иметь, что-то приобрести, как говорится, для колхоза. Настрой, конечно, у людей был хороший, нормальный. Почему? Потому что я сказал, когда работал с женщин, песню начали петь. Как-то, значит, шутить начали. Потом мне запомнился день, когда с войны пришёл мой зять, старшей сестры Татьяны муж, он инвалид войны, без ноги пришёл. Награждён был Орденом Красной Звезды, Орденом Отечественной войны. Медаль, как я сейчас помню, «За отвагу» у него была. Наград, как говорится, немного, он попал служить в разведку. Вот когда ему 18 лет сравнялось, он добровольцем ушёл, и ему еще 18 лет не было. И он на мину попал, и значит, ему стопу оторвало. А потом он ночь в грязи пролежал, потому что разведка, нельзя было его, значит, и он остался, как говорится, там. И потом его санитары нашли… ну, у него нога, в общем, гангрена получила. И ампутировали ему выше колена ногу. Вот он пришел как раз под день объявления мира когда. Мы в моем месте сажали картошки. Ну и услышали голоса. У него матери не было. Матерь умерла рано. Отец и сестра его сажали картошку. Ну и там рядом тетка его. Заголосили, как говорится. А моя сестра Татьяна училась вместе с ним в одном классе в школе. Ну и она увидела, как говорится, Володя пришёл от войны. Он на костылях, ну, видно, через огороды, а тут недалеко, вот, на той улице они жили, а мы тут. Вот. Ну и значит, она побежала. Пришла, пока рассказывает, что нет у него ноги. Ну, а потом, когда они стали дружить, встречаться, ходил он к нам. Он играл на балалайке, на гитаре. Вот, значит, и это мне запомнилось. В 55 году я решил уехать, получить, как говорится, специальность. Я уехал на Урал, Пермская область. Закончил там строительную школу. Специальность получил маляра-штукатура. Работал там. Перед армией решил приехать, чтобы в армию меня провожали отсюда. Мать, я приехал! И в 1958 году пошёл в армию.
– Виктор Васильевич, а после войны, вот уже в мае 1945, у вас первые годы после войны, как всё складывалось в плане учёбы в школе?
– Ну, в школу я пошёл с 7 лет. Мама у меня грамотная, закончила два с половиной класса. В третьем классе, как говорится, у родителей работы много стало. Она говорит – мам, ну что я, говорит, я сама писать умею, считать умею. Я буду вам помогать. Ну, мать безграмотная. Говорит, ну давай, Анюта, будь дома. Вот. И мама, значит, два с половиной класса образования. Она читала хорошо. Вот. Была набожной. Вот. В церковь постоянно ходила. Вот. Когда церковь у нас была. Вот. И, значит, я сам. Меня научила читать рано. В общем, сестра в школу пошла, и я вместе с ней уже букварь читал. Вот она с 36-го, я на 3 года моложе. Она пошла, ей почти 8 лет было. А мне… я на 3 года моложе. Вот я в школу пошел, уже читал, как говорится, букварь, сказки все, сказку о рыбаке и рыбке, значит, уже прочитал. Так что для нас, для семьи, как говорили, вот после войны мы все, сестры учились, Шура, вот, закончил Кирсановский техникум, ветеринарный. Нюра, конечно, работала, рана пошла. Ей 15 лет было, она на торфоболоте трудилась. А потом в колхозе, на махорке. Татьяна замуж вышла в 46-м году за Володю. И у них родился сын. Потом четверо детей у них было. Два сына, две дочери. Сейчас у меня сестра Анна с 31-го года в зеленом платье. Это Татьяна, это Александра, это я. Ей 92 года. В общем, можно сказать, у нас долгожители все. Мои предки.
– Вы поддерживаете контакты?
– Конечно. Со всеми. У меня много родственников, и я со всеми поддерживаю. Двоюродные, троюродные, значит, по линии отца, по линии матери. Встречаемся всегда на праздники.
– Виктор Васильевич, это было очень ценное интервью. Я думаю, те, кто его посмотрят, узнают очень много нового о детях войны, о состоянии на тот период. Спасибо вам большое.
 
Архив АНО «Тамбовское библиотечное общество». Аудиозапись.

– Мы продолжаем цикл интервью, посвященный воспоминаниям детей войны. Здравствуйте!
– Здравствуйте.
– Скажите, пожалуйста, а как вас зовут?
– Зоя Михайловна.
– А фамилия?
– Была, девичья?
– И девичья.
– Трубицина Зоя Михайловна.
– Трубицина Зоя Михайловна. А откуда вы, из какой деревни?
– Село Криволучье.
– Это далеко отсюда?
– Да, километров 13.
– А каков был состав вашей семьи на начало Великой Отечественной?
– Состав нашей семьи был, значит: мама и папа, старший брат Борис, второй брат Алексей Михайлович, а я последняя самая уже. Вот старшему было шесть лет, когда началось, потом второму четыре, мне два.
– Зоя Михайловна, а вашего отца забрали на войну? Да. В 1939 году его взяли. Это я хорошо знаю. Как, по рассказам мамы, она сказала, его взяли в 1939. На какой-то вот...
Наверное, на польскую.
– Нет, не знаю.
– На финскую значит?
– Наверное. Вот, а вот не помню даже, не знаю. Как нет его, как сказать, как-то в армию. А тут он отслужился, а это опять, как будто опять его взяли. Значит, он там чуть-чуть пробыл, но... Получил он, как… аппендицит у него, значит, сделали ему. Домой вернулся. Аппендицит сделали и уехал уже. Опять сразу, тут же, в сороковом году. Дальше он уже... Там, где он был, ну, а он погиб уже. В Старорусском районе, под Ленинградом. Деревня Кобыловка. Шестого мая сорок второго года. Вот, похоронен он, я тогда писала, в Сельской жизни, и мне ответ пришел, что он похоронен в братской могиле Старорусского района.
– А приходили ли домой известия от него, пока он служил?
– Пока служил, у меня и сейчас письма есть. Там просто непонятные. Я могу вам их показать. Ну, тут просто песнь «Здравствуй» и всё. Вот это... Ну, тут много вот этих песен. А вот это письмо от маминого брата. Он погиб вот. Он присылал конверт. «Прости, Маруся», как-то он называл маму мою Марусей, чтоб передать ему письмо с платой. Она, помню, платила рубль, платила. И вот он не женатый, так он погиб.
– Это письмо 27 августа 1941 года.
– Да они, наверное, вот тут.
– Маруся, я вам, во-первых...
– Здравствуйте.
– Это начинается: Маруся. Может быть, просто...
– Маруся, это жена.
– Да, да. Я вам во-первых со... Что я в настоящее время нахожусь… в здрав... И вам желаю...
– Можно было бы, конечно, если разобрать, если обратиться к графологу, он, думаю, он бы разобрал бы хорошо. Нет, это надо еще снова бы как-то забрать. Нет, а их можно отсканировать или сфотографировать очень хорошо. Вы можете обратиться к графологу, кстати, потом его поискать, если хотите, к филологу. И они могут разобрать это все.
– Да тут не поймешь, вот уже все, вот это сколько-то… все эти письма. Это такой конвертик. Тоже он погиб, он неженатый, Попов Иван Гаврилович. Пишу письмо. Я не знаю, где это письмо.
– А это извещение.
– Посмотрите, это кто? Попов Иван Гаврилович, правильно?
– Да.
– Нету повестки, извещений на папину…. Я отдала внуку, он живет в Питере, и вот хочется на братскую могилу съездить туда, узнать все хорошенько, что действительно он там похоронен. Но вот отдала документы. Известия пока нет. А это я так и берегу в память. Это уже вот сорок... Ну, с сорокового год, считай. Да. Пусть они плохенькие, я...
– Это уже восемьдесят четыре года.
– Да, вот. Вот я их... Они были когда у мамы... Мама умерла, и я всё собрала и взяла. Вот. Вот. Была я, конечно, маленькая, так я и не помню всё. Вот про этого, про Ивана Гавриловича я помню. Он пришел ко мне. К нам пришел туда. Его опосля брали, уже папу убили. Пришел к нам. Ну, говорит, крестница, давай, говорит, собирайся. Все, последний раз я тебя беру. Такой момент, такой фрагмент. И он меня поднял, я его вот так вот обняла его. Вот пошли мы как будто к нему, от нас к нему, где он живет. А вот не помню, дошли мы и нет ли, и как провожали – ничего не помню. Всё, и больше от него не слуху.
– А вам тогда, наверное, было четыре года?
– Ну, наверное, не четыре, а три, наверное. Или три с половиной – вот так вот, наверное, было. Вот я вот это хорошо помню. Потому что я его в последний раз отвела.
Вот, а папу, я сейчас вспомню, мам сказала, в 39-м году взяли его на действительную какую-то армию. Что это за действительная, я вот не знаю.
– А, нет, это просто человека, значит, взяли в... Служить в армию. Просто действительная военнослужащая служба, его отправили просто служить. Он, наверное, до этого не служил.
– Служил!
– Странно.
– Да, вот я тебе про то и говорю. Служил, он отслужил, потом его взяли. Потом его взяли, и вот он там, а потом уже после операции его уже направили. А где он еще как сразу был? Вот этот я запомнила. Что я вот помню, то и...
– Расскажите, пожалуйста, а как ваша семья жила во время войны? Может быть, у вас уже старшие братья работали?
– Нет, сразу не работали. Вот, а потом старший брат, он, как сказать тебе – учился, он как в первый класс пошел учиться, во второй. А уже тут уже как будто не на что было учиться, и что-то он говорит – мам, я буду лучше работать. Я помню, он овец пас. Овец он пас, и приходит и заработает. Мама, я сегодня много заработал, девять трудодней!
За день? Это очень много!
– Нет… это очень много. Вот 9 трудодней. А зимой он уже убирал их, и вот этот солому, как они салон накидывали, он ее собирал и через веревочку в вязанку приносил домой. Мы жгли, печку топили. И лес у нас там был близко, хорошо. Но в лесу такой вот хворост. Надо нарубить. На него никто, конечно, не ругается, но он плохо горит и сырой ещё. А мы их возьмём, как будто дубочек под этим, дубовенький, дубовенький, а за него штрафовали. А потом уже, когда скотинка у нас появилась, корова, овцы, Мы навоз сушили, и этот навоз собирали, ставили в стог. Вот старший брат у нас складал, как вот солому складает в стог. И этим мы топили.
– А как вы кормились во время войны? Может...
– Огород был у нас ночью. Две овцы у нас было. Огород у нас пятьдесят соток, хороший был. Мы, как сказать тебе, не голодовали. Наша семья, а некоторые уже люди голодали резко. А мы вот, наша вот семья, как говорится, какие вот… мы картошку, помню, мама продавала, такие вот мерки были, такие тяжёлые какие, прям, как я вспомнила, это стоко тут стоит, это стоко, вот там стоит, продавали, питались. Ну, нас коровы большинство кормило. Молочко есть. А хлеба давали, как я вот помню, совсем мало. Там сколько заработаешь в трудодни? Сколько на трудодень делили и давали. Это я вот не помню. Помню я только один случай. Недалёк был ток. Такой прямо хороший, пшеницу там молотят, бабы такие, молотилки были. И вот молотили они и несут. А я приду, а она мне возьмет карманчик, насыпет. Дочка, ты не говори, что я там насыпала! А там какой карман, мне 4 года. Ну нет, ну мы, как сказать, ну а люди есть очень сильно голодовали. Ну, все выжили, Бог дал.
– Ну голодных смертей не было?
– Ну, всё-таки были, ну а так вот, что поголовно – нет, нет, особо не скажу, нет, нет. Это я уже пошла, в первый класс уже я тут пошла, ну, конечно, плохо-то жили, но всё-таки, как сказать – терпимо. Мы считаем так, терпимо.
– Зоя Михайловна, а вообще, можете сказать примерно, сколько людей голодало в деревне? Вот в процентном соотношении, может быть половина, может больше, меньше?
– Да, половина точно голодала. Половина, да, голодало много. Собирали, вот река у нас Ворона, она разливалась, а когда картошка плавает – не все выкопают, а какие-то остаются – когда вот она разливается, Выплывает эта картошка. И вот мы ее вымывали и пекли. Туда добавляли, приготовляли... Как сказать тебе... Вот траву, как ее называют? Целую? Не, целую.
– Лебеда?
– Лебеда, лебеда она. И делали из нее пышки. Да. Желуди. Считалось – хороший желудь тоже был.
– А Ворона? Там тогда было много рыбы? На рыбалку люди ходили?
Тогда нет. Ну вот, в Криволучье мало. Сюда, в Инжавино, это уже тут было. Вот, Инжавино недалеко. А, ну, там нет. Там нас у мало было. Ну, всё равно у одного, например, вот, где я жила, вот, тут была лодка, но всё равно ловили, да. Ну, мало её как-то было. Почему, не знаю.
– А скажите, а... Как вы посещали школу во время войны? Вот вы, ваш старший братик, вот хватало ли людям учебников?
– Давали, давали, чернильницы какие-то были. Всё мы сами покупали, по-моему. Всё сами покупали. Там, я помню, букварь, это всё давали. Ну, покупали мы, нам сказали купить. Вот что, вот что – всё это покупали.
– Как относились в вашей деревни к советской власти, к Сталину? Были случаи, когда ругали их?
– Нет, у нас не было. Все хорошо было. Даже разговоров быть не было. Замечательный пример: Я помню, мы сидели, кино смотрели, о чем – какое-то показывают кино, не знаю, там, Владимир Ильич Ленин. А меня, как я вспомню, дядя спрашивает, «Зоя, ты узнаешь, кто это есть?» Я говорю – знаю, кто: Владимир Ильич Ленин, как я вспомню. Я хорошо, к власти мы относились неплохо, хорошо.
– То есть люди понимали, что тяготы войны связан не со Сталиным, а связан с самой войной, с нападением Гитлера.
– Ну, понятно, да.
– А как к немцам относились?
– К немцам? Как к немцам? Немцы есть немцы, ты видишь? Я вообще не могу тебе это сказать, как к ним относились. Но все равно как-то мы ненавидели их.
– А различали как-то немцы, итальянцы?
– А то и нет, и как-то узнавали прямо. Даже вот какой-то один был там у нас немец, что ли. И все от него как-то бегали. Бегут, и бегут, и бегут. Воронцов – с ним как-то никто и не разговаривал.
– А кем он был?
– Да никем он. Я даже не знаю, кем он был. Прямо никем он даже. Бегут от него.
– Он не учитель?
– Нет, нет, нет. Не учился. Если бы он учился, то я бы дело было другое. Может, он другую политику бы вёл. Не знаю.
– А были ли у вас в деревне какие-нибудь... Военнопленные, может быть?
– Нет. Военнопленные у нас не были. У нас только в Криволучье была одна женщина, тетя Юзя ее звали.
– Тетя Юзя?
– Да. Тетя Юзя была она. В общем, она беженка была из Белоруссии, и вот она дошла до нас сюда. Муж у неё женился, дядь Коля её, по-моему. Но он тоже ушёл на войну. Или нет, не так! Она приехала с ним, что ли, с Белоруссии, а он как-то попутно, и где-то был на войне, и они где-то там повстречались. И вот он мимо ехал, ну, какое-то заехал мимо нашей Тамбовской области, и заехал домой. И он её тут оставил. Вот она тут, она осталась, а сам уехал опять на войну и не вернулся.
– А как к ней относились?
– Все хорошо. Все даже прям замечательно. Она нам дня два... Прям очень даже хорошо.
– А она как относилась? Она работала в колхозе?
– Такой же человек, только у ней акцент другой, белорусский, вот как сказать. А так вот все. У нее тут был пять... Два сына и три дочери, но сейчас уже их никого уже нет. Замечательная женщина. Прям это вот у нас, в моём посёлке, где я жила.
– А может быть вы помните, она жила, она у кого-то квартировала или ей колхоз выделил дом?
– Нет, они сразу, как сказать тебе… он привёз её к своим родителям, к своим родителям. А родители тоже, один домочек там, а потом они потихонечку, потихонечку, ну, в общем, уже касаясь свёкра, как-то там домочек какой-то небольшой. Помню, семья была пять человек, а они два окошечка сделали, и в ней жили. Вот так вот. А где же, что тут спрашивают, кто тут что даст? Это война была, это что? Нечего было давать. Нечего было давать, сынок. Жили. Бог миловал, слава Богу. Пережили. Ничего. Война.
– А как вообще люди помогали друг другу, выручали друг другу?
А как же – выручали, да. Помогали. Знаешь, вот какой пример. У меня нет спичек разжечь. Печка, ведь раньше печки были, сейчас печки. И вот увидим, где дымок горит, ага, у них теперь есть жарок. И идём, такая палочка была, идём, у нас где-то дась, там кто разжёг, и всё, и вот так вот мы и жили. А если у тебя есть какая-то лишняя спичка – давали, да.
– Зоя Михайловна, а еще вот какой вопрос, а как… может быть, было какое-то присутствие наших войск в вашей деревне или рядом, может быть, просто проходили наши войска, а может самолет пролетал, и это отразилось в памяти? Такого не было?
– Нет, я не слышала ничего.
– А, ну, наверное, укрепления у вас не строилось, потому что...
– Какое? Нет, нет, у нас ничего не строилось, нет, ничего не было, это не было. Беженцы были, попадались. Ходили, побирались. Я вот помню, я же... Мама было войдет, она скажет – дочка, закрывай все двери, никого не пускай. Мало какой человек. Я было закроюсь на замок.
– А случаи воровства были?
– Были. Воровство было, да, воровство, было. Вот у нас, например, вот мы, наши семьи... Можешь питаться, но если у тебя нечем питаться, то овцу уведут. И волки ходили, и волки прогрызали в сарае, а сарай был из плетня, но они его прогрызали, и было овец, вытаскивали и вытаскивали. Волки, волки. А хозяин там тем более, если придет, то нет. Если у меня есть овца, знает там. Было, да, было небольшое. Не скажу, что прям вот сильно прям, но было.
– А как-то милиция-то пресекала? Обращались в милицию?
– Ой, не знаю, я даже не в курсе. Да я что-то в милиции-то не... Как вот, что я побольше, я что-то милиции-то ее и не видала. Не знаю.
– А как относиться к властям колхоза? Может быть, были случаи, когда они воровали? Председатель, может быть, мог провороваться, еще кто-то. Такого не было?
– Нет, мне кажется, не было. А там…
– А там кто знает.
– А там кто знает. Ну, что-то мне кажется, что нет, не было. Нет, ну, знаешь, например, где я вот там жила, мы относились, у нас как-то все было дружно, неплохо. Ну, конечно, голодали. Но переносили. Надо переносить, надо жить. Дальше надо спасаться. Все-таки картошечку посадят, морковку, все бывало. Возьмем огурцы. Все это мы, кадочки такие были, знаешь, засаливали. И капусту засаливали. Не было, конечно, ни банков, ничего, консервации никакой не было. Вот такие вот делали. Там у нас один, например, делал из дуба, кадью маленькую дубовую, ты знаешь, как хорошо! И мы помидоры мочили, огурцы мочили на зиму, капусту. И вот и всё, достанем картошечки с капустой. Мама скажет – а вы поменьше хлеб-то ешьте, побольше капусты, картошечки.
– Чтобы не пропало.
– Чтобы экономить, так сказать, хлеб. А то его нет, нам не хватит до следующего года. Вот так вот.
– А насколько самоотверженно трудились люди в вашей деревне?
– Труд был ужасный. Вот у меня, например, моя мама, она была очень сильная, такая, мужественная была. Ещё, конечно, у неё и отец был. Вот она косила и крюком. Косой косили – это траву. А вот рожь, пшеницу – это был крюк. На косу ещё одевался такой крюк, прям назывался. Ну, отец её делал. И вот она... Как же меня – говорит – дочка, я эту ночь устала. Я говорю – ты чё, мам? Какой крюк тяжёлый. И вот идет прокос делать. Сейчас прокос делают трактором. А ты вот попробуй сделай линии, прямо прокос. А за тобой будут люди идти ещё косить. Там на каком-то таком расстоянии. И вот – помаши! А он, ну, прямо крюк этот тяжёлый. А ещё тогда это проходят, а потом сзади люди делают копны. Это связывать и в копны складают. А потом молотить.
– А в основном труд был женский? Мужчины же забрали?
– Одни женщины почти что работали. Даже лошадей стало мало в колхозе. Всех побрали на это, на войну. Быки были, быков запрягали. Всё. Быков не хватало, даже у нас, у односельчан брали коров и запрягали их, а они не идут никак, бьют их. Её жалко, она же молоко даёт.
– Конечно.
– Поэтому всё боялись. Всё перенесли, Бог миловал. И народ шёл, народ всё равно шёл. Мы всё равно пахали и... Да, да.
– Зоя Михайловна, а как, может, Вы, наверное, помните уже 45-й год, Победу, потому что Вам уже было 6-7 лет.
– Да, было.
– Как Вас приняли в деревне известие Победы?
– Я помню, у нас еще тогда и радио не было, потом кто-то приходит, не то вот в сельское, что ли, председатель говорит: война кончилась, война кончилась, война кончилась!
У кого-то погибли, стоят, плачут, у кого-то пришли живые. Ну, не пришли, но живые. Пляшут! Всё равно играли, гармошка была какая-то такая старенькая. Какой-нибудь один играет, и пошло. Ну, как-то мне кажется, да, вот прямо даже веселее было как-то жизнь, прямо. Клуба не был, было много бочек, сядем, вот мы вот все бегаем, играем.
Ты с 30-го года, я с 38-го, он с 40-го. Всё вместе, всё, и пошло дело.
Спасибо вам большое, Зоя Михайлович, за такое интервью.
– Что я знаю, я больше ничего не знаю, как сказать тебе особо-то так. Потому что вот ещё у меня осталось дело сделать – съездить. А то, что у меня годы большие, сынок, и я сейчас живу одна тут. У меня две дочери, одна в Самаре, другая... Московская область. Я была у них. А сюда приехала у меня тут отопление всё разморозило, и всё! В прошлом году я еду, а нынешний год уж не поехала. А всё равно. Вот они теперь, взял у меня документы. Узнаю я точно, где они. Может, даже тут земли привезут, сюда, пускай с мамой вместе жить.
– Да, дай бог.
– Да, вот это я. У меня это. Вот что-то он взял, что-то мне уже… не полгода, а вот что – ну некогда, всё, работа, то да сё. А там вот порядочно ехать надо идти от этого. Есть вот там такая братская могила и всё. И мне прислали даже, как и проехать туда, всё, прям всё ехать. Ну, сразу ничего-то я не...
– Ничего, вы всё соберётесь, всё будет хорошо. У вас всё получится.
– Ну, теперь же у меня уже братьёв нету. Уже тоже. И мне уже хорошо. Годочки большие. 85 лет мне уже.
– Сейчас 86 уже стукнет.
– Да уже 86 стукнет в сентябре. Так что, пора!
– Спасибо Вам большое за такую интервью.
– Ну так, не так – что знала, то я могла сказать.
 
Архив АНО «Тамбовское библиотечное общество». Аудиозапись.
 
 
№ 106
Из воспоминаний Б.П. Андреева, 1938 года рождения, уроженца с. Раевки Красивского района.
 

2024 г.

 
– Мы продолжаем цикл записи интервью детей войны и сегодня мы поговорим с человеком, который застал это время в нашей области. Представьтесь, пожалуйста.
– Андреев Борис Павлович.
– Борис Павлович, а какого вы года рождения?
– 1938. В декабре.
– А где вы родились?
– 9 декабря. Красивский район, Красивка тогда была. Сатинский сельсовет. Село Раевка. Сатинский сельсовет. Сатинский сельсовет, да.
– Расскажите, пожалуйста, а помните ли вы начало войны? 41-й год.
– Нет. С 38-го, декабрь, 2 года, два с половиной года всего, да. Сестра моя, на 2 года постарше меня. Она в 37-м в январе, а я в 38-м в декабре. Так тут, на 2 года.
– А какой у вас был состав семьи? Вот сестра, а еще кто-то был? Сколько братьев, сестер?
– Нет. Нет, только нас двое было у матери. Еще жила с нами ее мать, бабушка. И рядом с нами отцова мать, бабушка.
– А отец, его взяли на войну?
– Да ушел и все. Как там? Без вести или как? Не помню что-то.
– Без вести. Наверное, да. Каким было военное детство? Что вы кушали? Как вы трудились в колхозе?
– Как сказать? Я был маленький все равно. А потом с бабушкой ходил собирать колоски. После уборочной на поле колосочки. Там веточка, там валяется, подбираешь и в мешок. В мешок наберем, дома молотим – зерно. Вот так вот и жили. А лебеды бабушка... в колоде нарубит скрябкой зелёной лебеди и наварит… Корова была; вот, главное молоко спасало. Побелишь молочком, поешь – красота. Да.
– А ещё что-нибудь Вы собирали? Может быть Вы ходили в поля, на луга, может, ходили, может ещё какую-то траву собирали? Может, грибы, ягоды?
– Грибы-то он собирал.
– Собирал. Да и отравился ими. Пошел, грибы, то есть круговины, желтенькие. А есть опята, а есть какие-то вредные.
– Ложные опята?
– Да. Две этих набрал. Прихожу. Мать моя уж нажарила, тоже набрала, тоже таких. Со мной плохо было, и тошнит, и всё. И понос открылся. Ну, начал молоко пить. Сосед там: молоко, молоко пей, молоко! Ну разочка два было – и всё, остепенилось. Вырвало еще прямо шматками – и остепенилось, как ни в чем не бывало.
– Расскажите, пожалуйста, а как вообще война сказалась на положении вашей семьи? Вот, может быть, у вас было больше скотины до войны? Часть вы порезали? Или, может быть, налоги были большие во время войны? Вы должны были сдавать мясо, молоко?
– Были налоги, но я ничего не помню. Ходили с ведрами, маслом собирали. Что еще? Ничего больше. Ну больше масло, яйца. Яйца и масло, ага. Идет. Там женщины ходили сдавать. Сколько там штук наберешь. Курочки, свои были курочки.
– А кто вас еще из близких погиб на фронте?
– Дядя один пришел, в плену был. И другой пришел. Дядя Ванюшка. Раненый был. Раненый пришел. До 84-х он дожил. Да может быть. Дядя Иван. Вот он было. Сколько их, Иван? Братьев сколько? Иван Иванович. Хлебнев Иван Иванович.
– Ну и твой отец, у Хлебневых-то?
– Да. Максим еще. Максим. Варюшки.
– Максим. Да. Моя мать и брат. Да, да, да.
– Расскажите, а как относились к вернувшимся из плена родственникам в деревню?
– Хорошо. Не сказать, что плохо, потому что знали, что они не по своей воле. Понимали народ. А все свои главные там у нас. В компаниях Андреевых. Все село. Молотобой Андреев.
– Расскажите, а кем они были после войны? Может быть их третировали в продвижении в карьерной области?
Нет, он кладовщиком работал, бригадиром работал. Нет, не придирались.
– Расскажите, а как часто, может быть, вам мама рассказывала, как часто были вести с фронта от них, вот, пока был жив отец?
– Нет, никакого. Их, наверное, сразу, как пошли, их сразу, наверное, убили. Нам никакой вести не давали.
– Ну, вроде как без вести.
– Ну, без вести пропавшие. Вот и дело. Но он, может быть, письмо кто присылал.
– Нет.
– То есть командиров никто не присылал?
– Нет, нет.
– А расскажите, а когда вы пошли в школу, какие были условия там? Выдавали ли вам учебники, тетради?
– Давали, наверное, я что-то плохо помню.
– Тетрадь давали и книжки давали. Он учился хорошо, только он не хотел. Учили нас. А так-то он... Курить начал. Пойдешь в обмоток ляжет и курит, а в школу не идёшь.
– А учился... Подписал тетрадку. Подпиши. Учительница была. Такая добрая была, Татьяна Викторовна. Подпиши тетрадь – имя, отчество. Андреев Барис. Не Борис, а Барис. Как она смеялась – Баря, Баря, вот помню еще.
– А как у вас были отношения с одноклассниками, с в целом ребятами деревенскими? Как вы играли? Может быть вы можете назвать какие-то игры, которые были еще во время войны?
– Играли-то, почему.
– Он с девками играл, он с ребятами не играл. Он к нам, к нам к девкам ходил.
– Видел чижик, какой чижик? Вот такая вот, вот три колечки и палки. Тук, он прыгнул. Вот так вот.
– Он с девками играл, с нами. Он нас одолеет, а мы закрыть дверь. А у нас у двери такая щелка. Я взяла вот грабли. Знаете грабли? Вот. А от колодок слетела эта. Я думал, у него пузо, а этот глаз. Ширь ему в глаз. Я его глаз чуть не выколола.
– Да, он, да, болел глаз.
– Возили в больницу. Капли давал врач мне. Ничего.
– Ничего, а сейчас слепой.
– Расскажите, пожалуйста. Расскажите, пожалуйста, а какие настроения были в тылу в советские годы? Какие были настроения у детей во время войны? А ведь окончание 1945 года вы застали уже будучи шести-семилетним мальчиком. Может быть, вы помните, что дети думали о войне тогда? Думали ли вообще?
– Ничего не могу сказать сейчас. Ничего не могу.
– А помните ли вы, как праздновали уже окончание войны?
– Рады?
– Рады были?
– Ну а как же! А как же, вот этот дядя, он во сколько, я сейчас не знаю в каком году прибыл. Из плена-то. Жили прямо рядом.
– После окончания войны, из плена, наверное, их освободили. Они поехали по домам.
– А как относились у вас родственники к властям в колхозе, к Сталину? Может быть, ругали их за какие-то тяготы войны?
– Нет.
– Такого не было?
– Нет, вроде бы. Зачем их ругать? Сталин победу держал. Разруху всю поднял.
– Хорошо относились?
– Да.
– А как относились к немцам? Мы их просто не видали. Может быть плохо бы относились, но мы их не видали. Про Гитлера вроде рассказывают, как он там шел на нас. Хотел завоевать вроде весь мир. Вот такое слыхалось, что говорили. Весь мир.
– Расскажите, а делили ли вы как-нибудь фашистов? Вот, скажем, есть немцы, есть итальянцы, есть там венгры какие-нибудь?
– Нет, мы не знали ничего этого. Немцы и немцы, а там какие-то итальянцы, кто их знал.
– А может быть через Раевку проходили наши войска когда-нибудь? Вы будучи ребёнком не видели наших солдат?
Нет. Это там кто проходили, проезжали – то банда, то красные. Вот это было. Это мы не помним. Мы не рождёные были. Мы не помним. Рассказывали. Ездят бандиты. А потом красные убегают, красные настигают. Одни убегают, а одни догоняют.
– А так антоновцев обычно называли у вас бандиты? Как вообще относились у вас к антоновцам? Вот вы сказали – бандиты. Так их и называли – бандиты?
– Наверное, бандиты называли. Мы это не захватили.
– Нет, а Вы рассказывали, как вспоминали ваши родители, как вспоминали старшие? Вы просто сейчас сказали – бандиты и красные.
– Да вот какая-то, если красные приехали, что ли-то. Какую-то бабу застрелил, помнишь?
– Да, да.
– Она что-то там начала гнуть, он, видишь, щелкнул, застрелил женщину. Ругала кого-то она, их ругала, или обзывала там как. Что это вот так. Ну, в общем, он её пристрелил и поехал.
– А в годы Великой Отечественной войны даже, не знаю, самолёт не пролетал? Такого не было?
– Самолёт мы, наверное, не помним.
– Да.
– Не, вряд ли.
– Потому что, наверное, дети всегда запомнили бы самолёт. То есть, даже в 6 лет вы бы запомнили самолётик, рассказывали.
– Нет, такого не было.
– Но тоже, да, Вы далеко от фронта всё-таки. А расскажите, пожалуйста, а может быть, можно что-то сказать о том, как разные односельчане по-разному переносили тяготы войны. Всем ли было голодно одинаково? Может кто-то получше, а кто-то похуже?
– Можно сказать, почти все. Кто там мог у нас? Плохо все жили. Траву ели. Лебеду ели. Жёлуди собирали. Панпышники, панпышники. Ну да, а жёлуди в лесу собирали.
– Я не любила этот желудковый хлеб.
– О, да он тяжёлый.
– И горький, наверное, да?
– И горький!
– Я не помню. Я лебединый любила, из лебеды.
– А всё равно. Печка, в такую вот. туда кинешь –он там щелк, этот желудок-то, вроде испекётся, и жуешь. Он горький, а всё равно жуёшь.
– А на рыбалку вы не ходили? Или вам далеко было?
– Как же. Рядом у нас пруд. Ходил. Ну как, маленький… нет. Большой был. Пруд прям вот он. Караси. Караси. Дочка уже была у меня маленькая, со мной ходила ловить карасиков. Резинку закинешь – клюет, дёргаешь. Там крючки. Тащишь.
– А в годы войны не ходили, когда маленькие были?
– Нет, что вы, тогда него и не было, нечем ловить, ничего.
– А были у вас, может быть, рассказывала мама, были в деревне голодные смерти во время войны?
С голодушки-то, никто у нас с голода не был?
– Да у нас вроде не слыхать было.
– Ну а какие-нибудь истощенные, те люди, которым, допустим, вообще не вышло было одеться, такие были?
– Ну семьи большие были. Ну вот Лифанова, скажем, да? И Ванька – у них большие семьи. Голодновали жили.
– А Лифановы – у них калека был в семье, да?
– Нет. У Лифановых у них померла мать, а их много.
– А, да, у них отец, с отцом жили. И он управлялся с ними.
– А беженцев не было ли в деревне? Может быть, откуда-нибудь из западных областей СССР были беженцы?
– Беженцы были. Были беженцы, они потом уехали, кончилась война. У нас, что ли, они были, или в другом селе.
Не, я не помню этого.
– Чуть я вот помню, сейчас забыла, так были.
– А откуда, не помните?
– Нет.
– А как они жили, не знаете, да? То есть им предоставили какой-нибудь дом или они на квартире жили?
– Они жили вот, например, с нами, у другой семьи. Они так жили. Мне кажется, у нас были. Сейчас я вот, может, вспомню. Я вот помню, когда я уехал на родину. Да много дел было.
– А не помните, как к ним относились? Относились мы хорошо.
– Хорошо, хорошо. То есть ничего дурного не было?
Нет, нет, нет. Такого у нас не было, чтобы к кому-то плохо относились.
– А сами они хорошо относились к работе в колхозе?
– Да, да, да.
– Трудолюбивые были?
– Да.
– Хорошо. А расскажите, а может быть, во время войны были какие-то проблемы, я не знаю, из-за тяжелых налогов? Может быть, кто-то не хотел их платить, пытался уклониться от них? Такого не было?
– Такого не было. Такого не было. Ходили – яйца, сколько там нас обложат, мы их отдавали. Масло – там сколько обложат, наберем, отдавали. И все, по-моему, не было такого, чтоб кто-то не хотел отдавать.
– Масло покупай и отдавай. Да, да. И всё! Купи и отдай.
– Купи и отдай – ну, обменять у односельчан на что-то, наверное?
– Ну, на чего обменять? Ни у кого ничего не было. Ну, покупали за деньги, сколько стоит и отдавали.
– Расскажите, пожалуйста, а может быть, было еще что-то интересное во время войны, о чем не сказали, а то, что нужно передать сейчас потомкам? Может быть, можете сказать об отношении более старших ваших товарищей? Может быть, они рвались, может быть, ребята рвались на фронт? Бывает такое, что совсем еще ребят, ребят, может, на 12 лет, естественно, его не заберут, но он хочет, он рвется, он подает даже заявление.
– Нет, нет, таких не было. Мы маленькие были. Этого не слыхать. А когда подросли, война окончилась. А какие были большие – их сразу забрали.
– А не было ли у тех, кто не забрали больших совсем, не тех, кому 18 лет, а тех, кому 14 лет, 15 лет, 16 лет, не было такого, чтобы их забирали в город трудиться?
– Нет, нет, нет. У нас тут не было, по нашему месту. Там, может, где в городе, а у нас тут нет.
– А не отправляли ли ребят на, скажем… вот в местах, где рядом торф, часто отправляли подростков на торфоразработки?
– Это баба у нас работали.
– Отправляли?
– Да, были, работали. Эти работали. Бабы. Они из нашего села были.
А мужиков-то их не было.
– А мужиков да, их не было. А как их отправляли? Они просто должны были прийти и отработать? Или за что-то платили? Труда не засчитывали?
– Вот я не знаю, что платили. У нас одна матерная тетка там работала. А уж я не помню, что платили. Торфом, что ли, отдавали. В Хорошавке они работали. У нас многие там работали из нашего сел, на торфе на этом.
– А скажите, а делались ли какие-то различия между национальностями? Понятно, что тут никого не было, но беженцы были, может быть, они были нерусскими. Не было к ним никакого дурного отношения, не смеялись ли, скажем, что он еврей? Или может быть, учитель мог быть каким-то нерусским, евреем еще кем-нибудь? Не было такого, нет?
– У нас, я уж вот училась, в пятых, в шестых классах была у нас Эзида Николаевна, председатель колхоза Чернавского, он её откуда-то привёз. Она нерусская, но она хорошая-хорошая женщина, я у неё на пятёрки училась. Она прям вот всё расскажет, и я всё знаю по её и рассказываю.
– А расскажите, пожалуйста, еще вот, как было в это время, во время войны, может быть, мама рассказывала, со скотиной в колхозе? Может быть, старались, наоборот, число скота увеличить, или скот резали для помощи фронту, вот это вот она не говорила?
– Нет, что это, не помню.
– Нет, коровы у нас были и свиньи у нас в нашем колхозе были. Водили, их вот отвязывали, и к колоде водили поить. Сейчас всё – пей, сколько хочешь. А тогда отвязывали каждый корову, и водили к колоде. На бочке возили воду.
– Вот еще их мало было.
– Ну, мало, конечно. А много где ж тут? Ну, я вот помню, это... Я помню, тогда сестра... Я ходила когда? На работу уж молодым. Только стали ходить. Я никогда ничего не унесу. А Тамарка пошла, я не пошла, Тамарка, моя сестра, пошла. И они-то оттуда насыпали по карману проса. Бабы. Вот. А тогда никто в доярки не идёт. Они за этот карман – их в доярки. Всё, судить не будем, пойдёте в доярки. И вот так их заставили доить коров.
– А скажите, пожалуйста, может быть во время войны были какие-то случаи, ну не то что неповиновения власти, нет, а может быть были какие-то случаи попыток уклонения людей от того, чтобы работать за трудодни в колхозе, может быть какие-то были иные случаи лени у людей или люди в принципе трудили все и понимали, что нужно трудиться всем? Как скажете?
– Да уж вот в таком хорошем смысле уж были мужики, не шли на работу. Они не ходили на работу и померли. Не ходили на работу, не работали, померли. А дед мой, вот Господь дал ему жизнь. Трудяга, это трудяга.
– А во время войны, как, может быть, мама рассказывала ваша, как люди трудились? Старались всё равно отработать трудодни. Ведь трудодней стало больше в колхозах в целом?
– Да бог его знает, я сейчас ничего уже не помню...
– А что там, тогда давали по сколько? По килограмму, по два в колхозе зерна на трудодень.
– Спасибо вам большое за интервью.
 
Архив АНО «Тамбовское библиотечное общество». Аудиозапись.

– Здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста.
– Здравствуйте. Я Ковшов Василий Яковлевич. Родился 15 марта 1934 года. Деревня Карай-Марьино, сельский совет Мучкапского района Тамбовской области. Отец у меня Ковшов Яков Васильевич, 1909 года рождения, мать – Ковшова Марья Ивановна – родилась в 1910 году.
– Отец воевал?
– Это уже позже. Да, война началась, его забрали в 1941 году.
– А мама с вами осталась?
– Да.
– А другие члены семьи? Братья, сёстры?
– Бабушка. Мама, отец. Да, другие члены семьи. Это я имею в виду на июнь 1941 года. Первый брат 1930 года, Александр. Второй брат 1931 года, Николай. Третий– это я, 1934 года, марта 15. Четвертый брат, Алексей, 1937 года. И сестра – она родилась 25 мая 1941 года. Итого 8 человек на период начала войны.
– А как вы узнали о начале войны?
– Воспоминание на всю жизнь запомнилось. У нас деревня небольшая, где-то 40 домов, помню – лошадей всех собрали из колхоза на улице и комиссия отбирала на фронт. И узнали, что надо лошадей на фронт. Семь лет было мне, какая война? Откуда я знал, что такое война? Но помню, что на телегу отца посадили, других призывников, и повезли в Мучкап. А я прокатился на телеге. Лошадей забрали и мужчин, призывников. На второй день, когда кушать стали, завтракали, обедали, не помню как: мама, а где папа? Отвечала… я не помню, что отвечала, куда уехал. На второй день – где папа? Это не просто – где папа? А получалось, что отец в работу, мама в работу, мы же маленькие были, семью содержать. Бабушка уже не работала. А когда отец ушёл, уже меньше уже дохода было. Раньше работали за трудодни, осенью выдавали. А осталось нас семь человек уже, продуктов не хватало. Вот трудность такая.
– А учёба как?
– Что?
– Учёба как, школа?
– Да, учёба. В этом году, в 41-м, пошёл в первый класс, у нас начальная школа была, 4 класса, а учительница одна, она вела все 4 класса. Уже война началась, она обращается, учительница: «Ребят, надо деньги собрать, у кого возможность, танк надо строить, помогать нашим войскам». Ну не помню сколько там, какие деньги, какая сумма. Ну в основном этот период учился 4 года; к нам приехали украинские беженцы с быками, у нас в школе они учились – девочка одна и мальчик – мы, вот помню, учились вместе. Ну еще 7 лет, еще маленькие были.
– А вот развлечения какие-нибудь были?
– Развлечения? У нас развлечения какие? Лапта была. Мы вечером, там, околица называется, у нас луг такой, вечером ходили под балалайки, там, девчата частушки пели, танцы, мы бегали. Ну потом, когда уже после повзрослел, когда 10 лет, вот на улице пробегаешь до трех, в сарае ночуешь, это в три часа приходишь, а в четыре часа приходит мать –Вась вставай! Пахать порой надо на быках. я вставал – выходит, на сон один час. Конечно, там по полю целый день ходить, это было. Думаю, на следующий вечер не пойду – устал; вечер приходит – опять идешь и так вот. Когда зимой мы учились, а летом, уже после 10 лет возраста, уже работаем. Отца нет. Мужчин в деревне нет. Мужская работа. Пахать надо. Ну, еще какой-то... Ну, по пути раз я уже сказал, что опасности какие. Вот когда на быках, допустим, с плугом едешь на базу верхом, держать между двух сзади, я не удержался – упал, и между лемехами проскочил. Живой остался, руку вот порезал. Вот такие трудности. Все лето мы работали до сентября.
– А вот какое участие в войне на фронте и в тылу?
– Отец на фронте был, а мы в тылу. Мы как дети войны работали. То, что я вам рассказываю, я всё лето, всё лето работал. Никаких там лагерей или чего-то этого не было.
– А вот как часто приходили известия с фронта?
– Известия… там в деревне глушь, никаких. Мать неграмотная, отца нет, только треугольнички присылал отец. Там у нас речка небольшая, Сухой Карай протекала – там пескарей, линей, я брал грузила на удочку – надо свинец, свинец доставал из пули, я наклонял, разбивал, свинец вылезал и в какой-то момент взрыв произошел! Оказывается, разрывная пуля была, молотка нет, пули нет, я оглох, испугался – мать ругать будет не знаю за что, вот такая вот опасность. Ну потом, если по пути так вот по трудности какие: нас пять человек детей, зимой особенно трудно было в степи топить чем – навоз. В деревне без коровы нельзя было жить – корову кормила и, можно сказать, отапливала. Навоз получался, бабушка всегда на зиму готовила навоз топить. А купались– в корыте зимой пять человек матери надо искупать. Искупать нас там час-два. А вопрос жизненный: надо одеть нас. Отец сапожник был, он нам подшивал. Вот – одеть, обуть. Выращиваем мы коноплю, из конопли волокно, из волокна вот кудель бабушка пряла на прялке. Суровую нитку, потом мы на стане холст делали сами, потому что магазинов нет, одевать надо 5 человек детей. Потом красили и шили сами, вручную. И вот идешь, куртка такая, чтобы похвалиться.
– А что входило в каждодневные обязанности?
– Ну, обязанности у нас – мать на работе, а мы дома. Бабушка руководила нами. Ну, зимой там почистить за коровами, напоить вечером. Летом у нас Сухой Карай речка, мы наверх поднимались с вёдрами, такой участок, огурцы поливали, помидоры, капусту. Это наша обязанность была. Это обязательно. Мы помогали. Вечером на околицу ходили, балалайку купили, а почему балалайку, потому что у отца сестра была, тетя Настя, у них патефон был и я послушал старинные песни такие и потом, если вам поиграю, вот музыка сохранился, память сколько, 80 лет назад музыка сохранилась. И так любовь к музыке на всю жизнь у меня сохранилась. Вот такие воспоминания.
– А какой самый лучший, счастливый день был? Ну, даже... Ну, приятный, то есть, день.
– Ну, приятный. Отец приехал. Это вот Божий дар. Когда мы закончили четыре класса, отца еще не было, мать – ребят, учиться, учиться. Благодарность вот и Царствие Небесное родителям моим. А чтобы учиться, надо за 8 километров в Сергиевку, в сельский совет там ходить, за 8 километров. А если через другую деревню, по дороге – 10 километров. А если напрямую, через речку, через поле, через лощину – восемь километров. Восемь километров туда, восемь оттуда. Шестнадцать километров я проходил в день три года, летом. Зимой, зимой вспоминается как-то, на память:
Однажды в холодную зимнюю пору
Я из дому вышел, был сильный мороз
И на лыжах пошел я через поле в школу
И сильно-сильно отморозил себе нос!
Ну рифма так, я не нос, а левое ухо отмораживал пришел в школу к учительнице – а чем поможет! Думал, отвалится. Нет, нормально, сохранилось всё.
– А в школе вот какие предметы были трудные?
– Я любил учиться. И немецкий язык был, и химия. Все учителя хорошие были. Три года ходил.
– Химию любили?
Да, мне нравилось. Библиотека была, нам книжки давали домой, мы читали. А потом зима. А в марте через речку перестали проходить. Вот отталина, на Сухом Карае там уже. И я в одной руке держал книжки, в платочке завяжу. А в другой руке, так, пирожок. Через речку и провалился, солдатиком. На локтях, значит, это задержался. Брат, он постарше, вытащил меня. Переоделся и опять пошли в школу. Вот такие периоды были. А в апреле, когда уже сев начался, мы со школы шли, собирали на повороте горох. Мы с собой вместе с воронами собирали горох. Две горсти домой приносил, мать варила суп. Потому что очень трудно было с питанием. Ну, на зиму огород был 40 соток, мы заготавливали капусту, дубовые бочки такие в погребе, хранились огурцы – пожелтели, чтобы не расплавлялись там в бочке-то. Вот всё питание было. Значит, бабушка готовила там овощи, картошку, кажется, молоко.
– Ну еды хватало, да?
– Да, вот у нас хлеб был. Подолгу в печке наготавливали на всю неделю, такие вот кругленькие, небольшие.
– А вот помощь соседям помогали? Вот кто остался?
– Ну, я за огород тыкву возил на тачке, пожилым. Ну, так вообще в деревне друг другу помогали. Очень дружно.
– А какие были самые трудные минуты?
– Мы в четыре часа вставали, потом на обед перерыв был, и когда солнышко садилось, отпускались мы. Вот так. И всё лето мы работали. Ну, как понять работали? Сначала пахали, потом урожай созрел, мы снопы возили... Косил, косил... Там мать вязала снопы, мы снопы в копну таскали. Потом я на телеге возил эти снопы на ток, в скирду. Потом зерно немного там подсозрело в скирдах. Молотили на барабане. Наша задача была, значит, вот эту вязку, соломку, после барабанную вязку делали. Мы сзади за омётом на быках отвезли. Вся эта солома – в омёт, всё это складировали.
– А были сборы для фронта?
– Сборы… я сказал, что это было, не помню сколько, какая сумма там, сколько человек, что собиралось.
– А продовольствие?
Продовольствие – трудодни. Зерно на ручной веялке накрутили, засыпали в мешки, возили в госпоставку на хлебоприемный пункт в Мучкап. А нам сколько останется. Это уже после, засуха была в 1946 году, нам ссуду дали, а ссуда, чтобы возвратить зерно через год. Если посчитать, на каждого 8 килограмм на год. В основном батя работал, бабушка с нами, пять человек.
– А какие настроения были в тылу? То есть были там какие-нибудь труженики прямо или наоборот дезертиры? Как вообще относились?
– Работали все. Жаловаться на что и кому жаловаться, зачем? Работаем. Бригадир на ночь задание дает, мы его узнаем, кто на что способен. Ну, у нас потом, значит, пришел родственник, дядя Коля, без руки, вот я помню.
– В каком году?
– Ну, я уже не помню. Я знаю, что он без руки. Потом надо косить сено, эту траву, он одной рукой. А мы, значит, траву... Мать работала, а где сено, чтобы коров прокормить зимой? Я после, когда на плугах пахал на украинских быках, там повитель накапливалась на лемехах, я их собирал, собирал за весь день. А когда домой – я на вязанке, на верёвке через плечо приносил. Вот так собирал сено для коров на зиму. Вот такая трудность. Ну а вечером подходит. И раз... У нас пять человек детей было, и рядом дом родственников – тоже пять. Уже десять.
— А вот отношение к местной или центральной власти, или в целом к Сталину?
— У нас власть далеко была. У нас задача — работать. Работать, и вот я вам сказал, зимой учились, летом работали. Потому что женщины и дети работали, мы дети войны.
– А как отношение было к врагу, то есть среди населения?
Мы его не видели, врага. Мы работали, работали, все. А потом взрослые, отец. Мы далеко ушли, как говорится. Фронта там не было у нас.
– А отец потом не рассказывал, какое было отношение к пленным, возможно?
– Нет, он не рассказывал. Он в сорок шестом году, помню, в ноябре пришел. Сумку с яблоками, он в Сухуми был, дай Бог. Это Бог его сберег, и мы потом, потом уже, ну с отцом он и работал, и обувал уже нас, и сапожник – уже легче, и мы уже повзрослели. А задача семьи: вот вы видите на фотографии – учились. Ну, если продолжить, когда семью: три года я ходил вот в Сергиевку, а потом семь, а надо дальше учиться, а у нас в Уварово здесь дедушка был, материн отец. Я три года тут, у дедушки был. Восьмой, девятый, десятый. Вот так было. Опять приезжал, я помню, и мать, значит: там мужиков нет косить, там овёс. Я помогать! Вместо мамы я сам пойду. А что, слабенькие мускулы-то (улыбается). Немного отстал, но на второй день уже не отставал. Косил овёс. Мы помогали. Не помогали, а уже работали сами. Бригадир уже знает, кого куда посылать.
– А вот за новостями же следили, получается, как враг там подступал?
– Нет, у нас новостей не по чему было следить. Мы работали, вот вся трудность, работали.
– Ну даже вот из села в село, нет?
– Ничего не было у нас. Саратовская область у нас через два метра, два метра перейдешь. Вот я помню – трудность вы говорите – перейдешь, там за 8 километров, тоже деревня. Они когда приезжали сюда, косили урожай, а я потом ходил на Саратовскую область, там поле такое, степное, сусликов ловили, кушать. Я помню, капкан стал ставить, один пошёл, там недалеко, и мне из ног вот это... Я два часа без памяти лежал, потом к вечеру очнулся, пришёл домой. А чем там лечить-то? Ну, как говорится, всё благополучно. Сусликов кушали мясо. Если свиней – надо кормить, зерна, урожай слабый был, кормить нечем. Вот, ну когда по праздникам, если овцы были, шерсть была, из шерсти байковые вязали, вот, по праздникам мясо только кушали, когда там, ну, были Казанская – церковный праздник, седьмое ноября, всегда колхоз выделял там мясо. Мы на десять дворов собирались, обед праздничный устраивали.
– А вот кроме украинцев ещё кто-то приходил, беженцы?
– Нет.
– Только вот они?
– Да.
– А как вот их расселяли вот здесь вот, получается, да?
– Приехали... У нас семь человек, нам тесно в двух комнатах. А где одинокие или там это... Вот так и жили. Всё, дружно жили. Совесть, что работать надо, фронт надо поддержать. Вот так.
– А вот как воспринималась победа? Как вы узнали об этой новости?
– Воспринималась, я вам сказал, такие сигналы. Тоже один Поплевкин, Василий, пришел, обгорел в танке. Он потом в колхозе шофером работал. Дядя Коля. А потом мы после узнали. Матери брат, дядя Филя, он в Уварове тут, дедушкин сын – убили. И сейчас на стенде его фамилия Меньщиков Филипп Иваныч. Я всегда цветы ношу. Мой дядя погиб там. А второй дядя, дядя Вася, фельдшером работал, на фронте. Он живой остался. Ну вот, Бог спас моего отца. Потом брат по годам уже после войны, он в строительный институт в Москве поступил, остался там. Второй – государство учило нас. Второй брат с 31-го, пехотное училище Тамбовское окончил, послали работу в Москву, начальник охраны Генштаба Вооруженных сил. Я с 34-го года рождения, поехал в Сталинград в сельхозинститут, закончил, получил диплом. В Саратовской области отработал 3 года, потом получил 2 года, я работал там в МТС, а МТС в колхоз передали. И там, в Саратовской области, когда учился там, баянист – он не баянист, а гид в музее обороны Царицына – баян у него был. Я потихонечку подбирал, научился, а когда в Саратовскую область поехал, заработал – МТС я работал заведующим мастерской – деньги послал в Москву брату, прислал баян. Там я два года… Когда уже в Уварово приехал, приехал в 1960 году, мы с отцом дом перевезли из деревни сюда. Вот баян со мной, так всю жизнь я с этим баяном. Я на слух всю музыку стал и попевать. Такие лирические песни. И когда вот я играю на баяне, и пою, и слова приятно слушать, и музыка.
– Вы помните, когда отец вернулся с фронта?
Я помню, что вернулся, яблоки в сумке привез, рады все! А мы на коньках... Какие коньки? Мы деревяшку вот такую, брусочек, проволочку вот так обкатывали, вот так вот кругом. Просверлил, на валик привязывали и на речке на этом катались. Назад нельзя, потому что опоры нет, она круглая проволока, только вперед, только вперед! Вот такое зимой развлечение. Летом, я вам сказал, на луг, в лапту играли. Больше развлечений никаких – работали.
– А когда с фронта возвращались, У вас здесь устроили что-нибудь? Какой-нибудь праздник, что вернулись?
– Я не помню. Да потому что когда отец, вот этот праздник.
– А вот после войны, получается, вы переехали сюда, да?
– После работы, да. Работал и приехал. У меня уже опыт работы был, два года. Потом я поступил на элеватор. Общий стаж у меня 48 лет трудовой. В том числе 45 лет – главный инженер элеватора работал.
– А в каком году вы женились?
– Да в 64-м году женился. Супруга из Мичуринска приехала. Она была пищевой техник, работала мастером цеха безалкогольных напитков – 33 года выпускала на всю область! Умерла в 2007 году. С тех пор я один 16 лет проживаю. Мне, как сказать, Николай Угодник помогает, и её дух там. И музыка всю жизнь. Играю.
– А вот в советские годы были же вот гонения на церковь. Как вот с этим обходились?
– Что?
– В советские годы же нельзя было в церковь буквально вот ходить.
– Ну мы учились, в церковь… Мы не ходили в церковь. Мы учились и все.
– Ну то, что вот религиозные...
– Ну потом да, бабушка там это... Воспитали как... Лягушек нельзя убивать, корова молока не будет давать. Птичек нельзя, это ласточка-касаточка, красненькая здесь вот, под шею. Она с печкой в дом поживает. Это на всю жизнь! Не наказывай, ничего. Сказал слово, вот так воспитывает. И на всю жизнь.
– А вот в первые годы войны, то есть после войны точнее, как вообще обстановка была?
– Все та же, запомнился 46-й год – это страшное дело: кушали мы конский щавель, крапиву, молоко, хлеба не было. Я вам сказал, сусликов ловили, с капканами ходили, ну пережили мы этот год и все вот. 5 человек, сестра в 41-м родилась, она борисоглебский техникум закончила, начальником рафинадного цеха работала, вот у нас государство нас учило, стипендии платило, вот, и все мы, как говорится, с образованием. Мы сказали, что учились: учило государство 15 лет, а я государству 48 лет, долг свой выполнил. Благодаря всем. Ну всё, там много таких вопросов. Это можно просто в частной беседе, там отдельно. Нас спасает сейчас, что под руководством Сталина бомбу мы создали в сорок девятом году. Она нас сейчас спасает. Боятся нас.
– А что вы еще хотите рассказать, добавить? Касаемо военного времени.
– Девятое мая праздник.
Вспомним, как восемьдесят три года назад мы отцов на фронт провожали!
Вспомним, как 83 года назад мы украинских беженцев встречали!
Вспомним, как мы, дети войны, ярмо на быков надевали,
Потом на них пахали, урожай собирали,
Возили на ток, и хлеб на фронт отправляли.
А теперь? А теперь фашисты снова голову подняли опять,
И нашим детям, и внукам приходится Родину спасать.
Как баллада можно назвать, да? Слова какие! Ну всё в памяти у меня, я вот и вам докладываю.
– Потому что близко.
– Да, близко. Ну а ещё что сказать. Вот когда идёшь, смотришь: дети красиво одеваются. Смотришь в автобус: дети в городе, детей возят, а вспоминаю сразу, как за 8 километров хожу в мороз. А еще, может, и не надо это говорить: в автобусе с двумя сумками на рынке возьмешь, в автобус сядешь – мест никто детям войны не уступит, и даже эти места, раньше написано – инвалидные места – сейчас нету. А кондуктор говорит – уступите место – «а мы тоже платили за билет»! Вот обидно, вот дети войны, и что – дети войны? Одно название только, всё!
– Потому что мало обращений, вот сейчас наш проект обращается.
– Нескромно говорить, несколько четырнадцати регионов, что дети войны, выделяют по 1200. Мне кажется, неудобно говорить, что ли, я вот инфаркт перенес, мне лекарства пить, очень дорого обходится, но я не буду говорить, сумма какая вот. Но пенсия у меня хорошая. Я после выхода на пенсию не в 60 лет пошел на пенсию, а в 70 – 10 лет. Поэтому у меня один процент прибавлялся в пенсии. Вот это мне трудолюбие, родители приучили нас. Мы, как говорится, я вам сказал, 48 лет работал.
– А вот отец после фронта он рассказывал что-нибудь?
– Нет, он не рассказывал.
– Он не хотел рассказывать?
– А мы как-то… Сначала маленькие были, потом… но он связистом был. Ну, конечно, у нас в СССР 27 миллионов погибли, в нашей деревне... И опять тогда Гитлер организовал всю Европу, и сейчас Америка организует теперь руками Украины, вот так вот.
– А что вы еще хотите добавить, касаемо военного времени, именно вот Второй мировой?
– Наше правительство учили нас, всех людей. Хочешь учиться – учись! Трудности, я сказал, как период: 15 лет, и все по квартирам. Три года сюда ходил, три года в детстве на квартире, пять лет на квартире в Сталинграде я учился, два года в Саратове, все на квартире. Вот такие трудности. Хотел кушать. А когда в Сталинграде учился, я помню, что за 5 лет мне пришлось только 300 грамм колбасы кушать. У меня денег не было. Макароны, кабачки, вот на это так существовали, такие воспоминания.
– По идее, я у вас все вопросы запросила.
– Все, да? Ну я тогда не буду. Да, вот я сказал государству, я говорю, Сталин нас учил. Он всех наших детей выучил. Ну не он, а правительство. Социализм. Что такое социализм? Это бесплатно учебу учили, даже нам деньги платили вот так вот. Закончилось – и тут три года, работу дали, иди работай, вот так и квартиры у меня, я бы сказал, в Москве брат – Царствие Небесное – трехкомнатную бесплатно, по очереди. Сынок народился, там дети прибывали – вот такое… В 71-м году, сын народился, Игорь Васильевич, вы знаете, он успел закончить Саратовскую юридическую академию, но опять – подполковник, помогает, спасибо, что материально, и так звонит каждый вечер.
– Ну всё, получается, интервью закончено. Спасибо большое!
– Спасибо вам, что вспомнили.
 
 
Архив АНО «Тамбовское библиотечное общество». Аудиозапись.

Во время войны жили мы в Сергиевке*. Это совсем рядом от Инжавино, километра три. [...]**. Как война началась, я не помню, может, из-за возраста - мне пяти лет не было. Когда отца забирали, Коли еще не было, он в январе 1942 г. родился, и потом все отца признавать не хотел, когда его демобилизовали. Говорил: «Зачем чужой пришел? Мы будем папу своего ждать».
Папа, Иван Андреевич, сначала на военных курсах шифровальщиков несколько месяцев был, потом его на фронт послали. Служил он где-то в штабе. Рассказывал, что за войну немца только один раз видел, в лесу: наших несколько человек было, а немец мертвым хотел притвориться, его стукнули, он и ожил. В марте 1943 г. под Харьковом отец в окружение попал. Вышли вместе с помощником. Тогда он ноги обморозил, но не сильно. Ранений за войну не имел. Один раз, может, и два отец в отпуск приходил, когда их часть с фронта в Башкирию послали на переформирование. Помню, он отрез на платье привез...
Мужчин почти всех в армию забрали. Может, я тогда маленькая была, но кроме школьного учителя Алексея Павловича и не видела никого.
Во время войны мама, как и все женщины, стала работать в колхозе, хотя дети совсем маленькие были (другие, правда, может, больше работали). Техники и лошадей не было. Пахали на коровах, в том числе на своих, у кого остались. Всю работу делали женщины. И пахали, конечно, тоже они. Коров у большинства людей в колхоз забрали, и от труда они умирали. У нас корова осталась, черная с белым. Отец на войну когда уходил, говорил: «За корову держитесь, а то детей кормить надо». Корова, конечно, от работы тощая была, молока мало давала, но, все-таки, она нас спасала. Траву для нее (а трава тогда высокая была) по речке собирали. Был у нас еще огород в 25 соток - в основном, картошку сажали.
Из того, чем питались, запомнилось почему-то кислое молоко (его мы любили) и картофельные оладьи. Оладьи я не любила и тайком складывала за печку. Как-то раз мама на этот «склад» наткнулась и нагоняй мне устроила.
Отец с фронта несколько раз свой паек присылал. Там были сахар кусковой, изюм, чернослив, еще что-то. Это было праздником. Присылал он, кажется, и деньги. Мы, в общем-то, во время войны жили еще не совсем плохо. Многие ели тогда лебеду. Тетя Полина победнее жила. Она рассказывала, что у них в Ольховке люди с голода опухали и умирали. Кто-то даже из ее маленьких братьев или сестер тоже умер.
Зимой стояли холода. Окна заметало снегом, и в доме было темно, потому что мама только ход расчищала. Не помню, чтоб на койке спала - все на печке сидели, грелись. За дровами мама вместе с тетей Дашей ходила с салазками в лес, километра за три, очень уставала. В сенцах у нас были навалены коренюшки от подсолнечника - ими тоже печку топили.
Несколько раз к нашему дому какие-то люди приходили и запугивали: «Коммунисты есть? Твой муж коммунист?». Этих людей, а они еще к кому-то приходили, народ, кажется, «черными котами» называл. Мама боялась и от страха плакала. Сообщать она никуда не стала, а только с сестрой разговаривала. Отец, когда на время с фронта пришел, старался маму успокоить. [...]***.
Уходили во время войны и на трудовые работы. Сестру мою двоюродную забирали на торфоразработки в Платоновку, если память не изменяет. Идти она не хотела и потом оттуда убежала. Ее забрали и посадили на полгода, а то и больше.
Во время войны я в Сергиевке** в школу пошла. В школе детей было мало и только один учитель, Алексей Павлович. В одной комнате 1-й и 2-й классы сидели, в другой - 3-й и 4-й. Учитель из комнаты в комнату ходил. Тетрадей не хватало.
Помню, как папа с войны пришел. Отцовская часть войну раньше кончила, чем Берлин взяли, в Румынии, и потом под Одессой размещалась. Отпустили их не сразу, в сентябре, кажется. Я сидела в классе и вдруг в окно вижу - человек в военной форме прошел. Узнать я его не узнала, но как будто почувствовала, и говорю подруге: «Это мой папа прошел!». Тут Алексей Павлович входит в класс: «Лида, тебя вызывают». Я вышла, отец меня на руки взял.
Хотя некоторые люди с фронта вещи разные привозили, у папы ничего такого не было. Запомнила только, что он две губные гармошки привез Коле и племяннику. [...]***.
 
Личный архив В.Л. Дьячкова. Подлинник.
______________________________
* Так в документе. Правильно – Сергиевское.
** Опущены воспоминания, не относящиеся к теме сборника.

[...]*.
С первых дней войны отец ушел на фронт. Мать ухаживала за скотиной (была и конюхом, и свинаркой, и дояркой), была звеньевой полеводческой бригады. Работали за трудодни (один трудодень - 100-200 гр. зерна). Мама, Е.А. Кочергина и А.И. Давыдова считались передовиками. Во время уборочной брали по 1 га зерновой площади (в основном ржи) и выкашивали вручную, за что получали премию - 3-5 кг зерна. Мама находилась на колхозной работе с темна до темна, все хозяйство было на мне и на брате. Кроме этого помогали маме: она косила, а мы вязали снопами и складывали в копны.
Во время войны в колхозе не хватало скотины. Очень мало было лошадей. Был голод. Ели траву, жмых. Из лебеды, свекольника пекли пышки, варили щи. Нечего было есть самим и кормить скотину. Не хватало рабочей силы. Одни старики, женщины и дети. В это время было очень много волков. Нападали на одиноких коров, овец, лошадей и даже собак. Я помню, был такой случай. Волки загрызли лошадь. Люди ее отбили и мясо раздали на трудодни. Человек 10 умерли с голоду. Больницы не было. Была 4-хклассная начальная школа.
Колхозное поле обрабатывалось своими коровами. После уборки урожая многие ходили собирать колоски. За это избивали и отдавали под суд. За этим следили уполномоченные, которых присылали из района в колхоз.
Зимой было очень много снега. Часто дома заваливало до крыши, невозможно было выйти из дома. Кто первый вылезал, откапывал остальных соседей.
 
Личный архив В.Л. Дьячкова. Подлинник.
__________________________________
* Опущены воспоминания о жизни в предвоенные годы.