Я узнала сегодня, что «Лида»[1] все-таки поставила мне «отл.» в своей тетрадке. Сегодня я заметила, что Витька Стриж еще больше обычного пристает к Юле[2]. Я на перемене таинственно заявила:
– Юля! А что я знаю!
– Что? Говори, не отстану!
– Люба подтвердит: Стриж в тебя влюблен…
– У-у-у… – протянула Юля. – Я тоже кое-что знаю…
И мне пришлось узнать, что в начале 1-ой четверти Юлька
с Любой написали на учебнике географии: «Peredugliebt Borisova»[3]. Мне даже обидно стало: подумать, чтобы мне нравился Борисов[4] – рыжий, противный, неуклюжий Борисов. О…. Это настоящее оскорбление.
________
Знаете что, граждане? Скажу вам по секрету: мне опять понравился Вовочка Потапов. Нет, вы бы посмотрели, что за парень стал! Такой милый профиль ни у кого не найдешь. И весь он такой хорошенький, и так он похож на девочку! Да и Вязовов – замечательный юноша.
[…]

24 ноября

Вы – ход – ной! Но это – 2-й выходной. Вчера я тоже не ходила в школу – стояли за сахаром – 5 кг получили! Сегодня утром – тоже. Тоня пришла из НКВД и объявила:
– У нас сегодня вечер эстрады. Я взяла 2 билета по 2 рубля. Пойдешь?
– Ну, а как же! А много их, билетов?
– Очень много. Ты хочешь Любу позвать?
– Да… Я сейчас сбегаю к ней, и мы пойдем возьмем билет.
И я пошла к Любе. Здоровый морозный воздух! Так и жжет щеки! Даже жарко становится! Вот я уже повернула на Сталинградскую[5]. Прохожу мост, дом № 51 – Вовки Потапова и, наконец, № 26… Стучусь. Выходит Люба.
– А, Нина! Ну, получила сахару?
Она рассказывает мне о том, как прошла вчерашняя суббота в школе. Потом я сообщила ей о вечере эстрады. Она дает мне деньги и просит взять билет. Сама хочет придти попозже.
Прихожу в клуб. Смотрю в программу… «Братья Медведевы – икарийские игры[6]», «Антошина – пение», «Балаев – танец с лентой», «Бушуева и Балаев – эксцентрический балет» и т.д. Я, конечно, на 7-м небе! Билет взят – рядом с нами. Очень удачно.
Приходит вечер. С ним вместе приходит и Люба. Свет выключен. Полумрак. Я рассказываю ей сказку Андерсена «О маленькой морской царевне»[7]… […]
– Хорошая сказка! – сказала Люба.
– Замечательная! – согласилась я.
Вот уже скоро нам идти. Через полчаса – начало. Но, к несчастью, тетя Тоня говорит, что пальто снимать в театре. А Люба была в коротком домашнем платье. И давай она, раба божья, домой «шкандыбать»!
Я так и знала: она не пришла, опоздала… По ее билету пошел папа.
Как хорошо пела Антошина! Она спела «Не брани меня, родная»[8] и арию Оксаны из оперы «Запорожец за Дунаем»[9]. […]
Пришли мы домой, встретили Нину Фокину. Сели играть в домино. Папа[10] с тетей Тоней остались в «козлах».

25 ноября.

Главным происшествием сегодня было: по алгебре контрольной мне поставили «хорошо». А во-вторых, нас отпустили с 4-х уроков – в школе нет света.

26 ноября

Я иду из школы. Еще светло. Сегодня вместо шести было 3 урока. Ура! Ура! Ура! Ура!!!!!!!!!!!!!!!!

30 ноября

Я уже давно ничего не писала. Да и что же писать? Приходил к нам в класс Санька Ульев[11], «студент», очень все ему обрадовались. Когда он сидел на уроке, меня вызвали по химии. Вызвали
(т.е., вызвала наша «мучительница» Варвара). Поставила «отлично».
Завтра выходной. Но я уж не так ему бурно радуюсь, как тогда, когда был цирк… ТЮЗ – что ТЮЗ[12]? Ну его совсем! Вон, может быть, Люба Малютина влюбилась в своего Павлика, так и хочет артисткой заделаться, с ним партии играть. Я бы играла роли тоже – комические, но с условием, если комиком будет einFührende[13]. Папа принес исправлять домой die Schreibmaschine (т.е., пишущую машинку).
Я «тип, тип» печатаю. Напечатала свою «Песню сердца»[14], «Песню Сережи»[15], Макара[16], «Челиту»[17]. Ничего, получается. Сегодня я сочинила песню «Кому не знаю».


В школе время прошло очень весело. Немецкого не было – наша Зинаида Михайловна заболела… Отпустили нас с 4-х уроков. Выучила я по всем предметам. Сейчас сижу и пишу. Когда кончу, то пойду и лягу спать. И пусть мне приснится, как я нашего Ваську бью, и пусть приснится олимпиада.

4 декабря

Сижу на уроке химии. Варвара Ивановна «глаголет» про реактивы и фосфор. Я сегодня в школе написала:

– О, свет, погасни, умоляю!

И свет тут же погас…

Таняха Лоскутова толкнула меня:

– Слушай!:

Ехала деревня мимо мужика,

Вдруг из-под собаки лают ворота,

Кнут схватил телегу, лупит мужика,

Лошадь переломилась, оглобля удрала,

Лошадь сказала: «Тпру!», мужик заржал…

Бочка соломы, охапка воды, окорок капусты, кочан ветчины.
Вчера со мной случилось приключение с приятным концом. Урок геометрии. Меня еще не спрашивали. Мы с Любой Малютиной решаем задачи. И ни одна не выходит! А что, если спросит?
– Перегуд!
Ой, бог ты мой! Что делать?
– Реши задачу №38 *7.
Я взяла задачник, прочитала задачу, сделала чертеж. Ну, ничего не понимаю! Я одним глазом смотрю на Лидию Константиновну, одним – на класс. Борисов и Дмитревский что-то подсказывают: «…треугольник… подобен… ЕД…». Но я боюсь вслушаться – а ну как Лида заметит!
Тоня Воропаева, доказывавшая теорему о биссектрисе внешнего угла треугольника, уже подходила к концу. Я от волнения ничего не могла сообразить. Я беспомощно взирала на класс. В голове проносилось: АС, АС… скоро ли звонок? Чтоб звонок! Не успею решить – ничего не поставит! И в глазах рябит АС.
Воропаева идет на место. Лидия Константиновна обращается ко мне:
– Ну, давай! Рассказывай задачу!
Весь страх ушел от меня куда-то вдаль… Я, не умея решать задачу, стала невозмутимо спокойна. Что будет, то не минует! Я прочитала условие задачи – что дано, что требуется определить… и стоп… Кто-то шепнул о подобных треугольниках… Какие? AR…
И я говорю:
– Треугольник ABC подобен треугольнику (нарисовано значками подобия и треуг. – В. Д.).
– Запиши…
Я записала и продолжала:
– Из подобия следует, что сторона такая-то относится к такой-то и т.д.
Задача была решена. И тут же прозвенел звонок. Одни говорили, что «пос.»[18] поставит, другие – что «хор.», а Левшина спорила, что «отл.»:
– Я так предчувствую, а предчувствие меня не обманывает… Вот, Нинка, честное слово, «отлично».
Я не верила, но смутная надежда не оставляла меня. На перемене, когда Лида вышла из класса, я спросила ее: Лидия Константиновна, что Вы мне поставили? Она что-то проговорила тихо. И мне послышалось, будто бы она сказала «отлично». Журнал Лидия Константиновна дала уборщице. Мы бросились к ней:
– Тетя, дайте журнал посмотреть!
– Нельзя, девочки! Иван Иванович не велел!
– Да нам только одним глазком, одну отметку!
Она дала нам журнал. И в нем в графе 3 декабря – Нина Перегуд – стояла отличная отметка.

5 декабря

С праздником вас! Сегодня День Конституции[19]. Сидела дома, рисовала. В ТЮЗ не ходила. Ну их к черту!

7 декабря

Павел Дорошин[20] поместил в газ. «Тамбовская правда» свое стихотворение «Народный закон». А я вижу, что он порядком у Маяковского сдирает. Слово «взорлит» впервые придумал Маяковский[21]. На пишущей машинке я напечатала анонимное письмо: «Уважаемый товарищ Дорошин! Читая Ваше стихотворение «Народный закон», я остался им очень недоволен. Кроме отсутствия рифм во многих местах, Вы употребляете много слов и выражений Маяковского. Выходит, что некий тамбовский поэт Павел Волошин, хочет стать великим поэтом, вторым Маяковским, ПОДРАЖАЕТ ему! Кража чужих слов и выражений не сделает из Вас великого поэта.
Я надеюсь, в дальнейшем Вы будете писать стихи, в которых будут проблески СОБСТВЕННОГО ума и таланта. (Читатель)».
Вот разозлится, когда прочитает!
________
Сегодня утром я ходила в железнодорожную поликлинику[22] лечить зубы. Была сильная метель. Ветер дул мне навстречу с огромной силой. Я несколько раз падала, вставала и снова падала. Наконец, последний поворот. Показалась поликлиника.
Идя обратно, я очень устала. Одно единственное желание было у меня: добраться до дома. Ветер валил с ног… Мокрый снег слепил глаза; пальто, лицо и шапка стали мокрыми…
Едва добралась до дома. Зуб сильно разболелся. Получила первосортный флюс.
В школе боль была невыносимая. Меня спросили по литературе и географии. Получила «отлично». Вечером, дома, сидела я у печки с тетрадкой по истории. Пришла тетя Тоня. Я шутливо сказала:
– Тетя Тоня! Я сегодня получила 2 «отлично» с плюсом, т.е., с флюсом!
Мы пошли с тетей Тоней в НКВД на фильм «Бесприданница»[23]. Ой, какая трагическая и хорошая картина! Но зубу от этого не легче.

13 декабря

Люба сидит у меня и делает чертеж. Я сижу и гляжу на нее. Идиллия…
_________
О, сегодня такая идиллия вышла! Дело в том, что писали мы на днях по геометрии контрольную работу. Я написала все верно. Радуюсь заранее, что мне поставили «отлично». Но не тут-то было! Пропустила: написала что треуг. ABC подобен, а чему подобен – не написала! Ну, это непростительная ошибка. Ведь я знала, что писать, в черновике было написано верно. Черт побери! Поше мой, какая ужас!
Скоро придут зимние каникулы. Еще полмесяца осталось. А еще раньше их – день моего рождения. Мне исполняется 23 декабря 16 лет. Юбилей! 15-го пойду с Любой смотреть в НКВД кино «Доктор Калюжный»[24].

15 декабря

Смотрели. Замечательный фильм. Но он меня не веселит. Геометрия беспокоит.

17 декабря

Боже мой! Вчера была контрольная по физике! Задачу напутала! Что делать?
Я хочу себе внушить, что Пивоваров советует мне сочинять стихи дальше. И я буду писать! Да, увы! И я буду иметь в четверти все «отлично» ради него, милого, 1000 раз милого Пивоварова.
Новостей в школе нет никаких. Да. Наш класс занял 5-е место по школе! Ура! Ура! Ура!!!!!!

18 декабря

Мама все утро дулась на меня. […]
… За твои грубости – шиш под нос вместо елки!
– Ах, так! Ладно! За это я тебе не прощу и отплачу! Ступай на базар, уйди, уйди, видеть тебя не могу! – и я расплакалась. Боже, мне было так обидно! Ведь каждый год бывала елка… И я представила себе зал… Елка, чуть, наклоненная набок… Папа поправляет ее, я вешаю самодельную звездочку на ветви еще сырые и хорошо пахнущие смолой и лесом… А на это год – пусто… Нет, не может этого быть! Будет елка! Я добьюсь ее во что бы то ни стало. Только геометрия и физика… Ой-ли.

20 декабря

День моего рождения будет 23-го. Я с нетерпением жду его. Мама отменила свое решение насчет елки – она будет. Но все же меня беспокоит физика. Сегодня мне сообщила Галя Свиридова, что у меня «хор», а у Любы М. – «пос». Я немного успокоилась. […]

28 декабря

[…] Тут же стоял Вязовов[25].

7 января 1941 г.

[…] Понемногу собираются все мои гости. Приходит с работы папа, Гильберт[26], тетя Тоня. […]

13 января

[…] В школе Гладилин[27] насмешливо окликнул меня: […] Вдруг Пантелеев[28] шепчет: в 1648 г. […]

8 февраля

У наших соседей разыгралась трагедия по всем правилам классицизма: единство времени действия и места (в одном доме) –
3 покойника сразу. Живут в этом доме две семьи: Филимоновы и Дубровины. У Филимоновых в семье главным тружеником был дедушка и мать Шурки – моего детского приятеля. Всегда и дедушка, и Домна Петровна возились на огороде летом. Дед то поливал грядки, то сажал, то полол, то за водой ходил. Бывало, вечером мы с мамой тоже за водой ходили. Повстречаемся с дедом. Я скажу:
– Здравствуйте, дедушка!
А он прижмет руку к козырьку фуражки или просто ко лбу и ответит:
– Здравствуйте, барышня!
И такой дряхленький был старичок! Но хозяйственный. Шурку ругал здорово:
– Негодяй ты, подлец!
А в другой семье, Дубровиных, живет Таня, почти моя ровесница, с мамой. И вот эта мама Тани умирает, дедушка сегодня умер, и Домна Петровна – тоже, утром, в больнице[29]. Привезли ее домой. Плач стоит ужасный. Таня плачет над умирающей матерью… Положили на стол Домну Петровну и оставили для деда место. Скоро привезут…
А Шурка в школе, ничего не знает… Вот каково ему будет!
А еще вчера он радовался, что матери легче. Трагедия…
________
Но и у меня тоже трагедия. По алгебре получила «хор». Клянусь, что в следующий понедельник, когда будет контр-работа по алгебре, напишу на «отл»! Клянусь тем, что мне дороже всего: памятью об олимпиаде, о мае, о песне… С Левшиной мы еще поборемся! Свое первенство я ей не сдам! И в третьей четверти у меня будут отметки не хуже, чем во второй! Ухудшать нельзя, нужно улучшать и добиваться большего и лучшего! Таков мой принцип: «Сделал хорошо переделал на отлично!».
Меня выбрали вчера в делегаты на ученическую конференцию. Снова учком избирать будут.
– Мамочка! Молись за меня, чтобы в учком не выбрали. Теперь староста класса у нас стала Левшина. Борисов вчера отчитывался о своей работе:
– Я полгода был старостой в 8 «б». За это время я составил список дежурных. Он продержался целую четверть. Но потом его содрали.
По классу бежит смех. Улыбается и Варвара Ивановна.
– Я следил за чистотой класса… И еще я собирал деньги на учебники…
Мы хохочем. Очень уморительно Борисов рассказывал от том, как он был у Вячеслава Михайловича в кабинете:
– Он мне казал: «Как тебе не стыдно!» А я ответил: «Мне стыдно, Вячеслав Михайлович! Но я больше не буду!» – и Борисов показал, как у него подгибались ноги «от стыда».
– Он сказал: «Иди в класс!». А я ответил: «Я иду, Вячеслав Михайлович!..»
_______
Сегодня у нас будет контрольная работа по геометрии: 2 задачи. Я дрожу. О том, решила я или нет, напишу вечером. Вечером же напишу и о конференции, которая будет после уроков.
_______
И контрольная была, и конференция была. В учком не выбрали.
Я безгранично рада. Но геометрия! Началась работа. Лидия Константиновна дала 2 задачи. Первую я начала удачно, но затем запуталась, бросила, оставила место. Вторую решила. Принялась за первую. Я дрожала от страха. Что-то будет? Неужели я «сдам темпы» по сравнению со второй четвертью? Нет, никогда!
– Люба! – шепчу я панически. – Как решила вторую задачу? Напиши!
Она тихонько подсунула мне промокашку с решением. Мне пришлось все стирать резинкой у себя: целые полстраницы! Наверно, за это она снизит отметки. Я дрожу и сейчас.
Уходя, Лида сказала:
– Не забудьте, товарищи: в первый день – контрольная по алгебре!
– Ладно.

[1] Быстрова Лидия Константиновна (1897, с. Вельможино Кирсановского у. – ?). Окончила Сердобскую частную гимназию, ТГПИ. Преподаватель математики в школах № 8, 11, 21 г. Тамбова. Награждена орд. Ленина, «Знак Почета», мед. «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», знаком «Отличник народного просвещения». Заслуженный учитель школы РСФСР (1951), С 1951 по 1954 – депутат Верховного Совета РСФСР третьего созыва по Тамб. избир. округу
№ 593.
[2] Левшина Юлия Алексеевна (02.05.1925–25.12.2009). Дочь художника
А. И. Левшина. В 1948 окончила филфак МГУ. Работала в ТГПИ. Жена
Г. Е. Борисова. Жила в Тамбове на ул. Флотской (ныне Сергеева-Ценского). В 1996–2003 публиковала воспоминания о ее детстве и юности в Тамбове.
[3] По-немецки с ошибками: «Перегуд любит Борисова».
[4] Борисов Глеб Евгеньевич (1925 – после 2005). В РККА с 1943, лейт., ком-р танка
Т-34. Тяжело ранен. Награжден орд. Отеч. войны 1 ст., Кр. Звезды. После войны – преподаватель ТГПИ-ТГУ. Брат – Лев Евгеньевич (1919, п. Турки Саратовской губ. – 09. 1941, пропал без вести), в 1941 г. студент ист.-фил. фак-та ТГПИ. Канд. в чл. ВКП(б). Доброволец РККА с июля 1941 г., рядовой. Отец репрессирован. Мать – Александра Ивановна. Семья Борисовых проживала на ул. Пионерской, 24.
[5] Ныне ул. Вадима Подбельского.
[6] Акробатический номер.
[7] Более известна под названием «Русалочка» (1837 г.).
[8] Романс (1857 г.), муз. А. И. Дюбюка, слова А. И. Разоренова.
[9] Опера (1863 г.) С. С. Гулака-Артемовского. Первая украинская опера.
[10] Перегуд Федор Иванович (1893, Белоруссия – ?). Белорус, беспартийный. Мастер инструментального цеха ТВРЗ. Арестован 2 ноября 1941. 1 декабря 1941 приговорен Военным Трибуналом Ленинской железной дороги к расстрелу. Расстрел заменен
10 годами ИТЛ. Отбывал наказание в Казахстане. В 1943 переведен в ИТК-1 в Тамбове. Работал контролером ОТК на з-де «Комсомолец». Повторно осужден
12 ноября 1949 Особым Совещанием при МГБ СССР на 10 лет ИТЛ.
[11] Ульев Александр Васильевич (1923,Тамбов – 12.12.1943, р-н с. Александровка Гатчинского р-на Ленинградской обл.). Чл. ВЛКСМ. Призван Тамбовским ГВК.
Гв. ефрейтор, минер 7-го отд. гв. бат-на минеров. Убит 12 декабря 1943. Мать –
Ульева Варвара Никитична. Адрес в Тамбове: ул. Советская, 112.
[12] Театр юного зрителя работал в Тамбове в 1938–1941 в клубе «Авангард» з-да «Комсомолец».
[13] Главный, лидер (нем.).
[14]
[15] Из оперетты И. О. Дунаевского «Дороги к счастью» (1940).
[16] Песня «Спят курганы темные» из 1-й серии (1939) к/ф «Большая жизнь» реж.
Л. Лукова.
[17] Мексиканская песня в жанре уаланго (1882, комп. Кирина Мендоса-и-Кортес), с русской версией (муз. М. Феркельмана, сл. Н. Лабковского), очень популярной в исполнении К. И. Шульженко.
[18] Т.е. «посредственно», «тройку».
[19] Учрежден в честь принятия 5 декабря 1936 «сталинской» Конституции СССР. Отмечался в этот день до 1977.
[20] Дорошин Павел Алексеевич (1913, Тамбов – 1977, там же), поэт, журналист. После школы работал на заводе в Тамбове. Направлен на учебу в Литинститут им.
А. М. Горького (не окончил). В октябре 1941 ушел на фронт, служил в инженерных войсках (сапер). После войны работал в «Тамбовской правде».
[21] Автор дневника ошибается. Неологизм «взорлить» впервые употреблен в октябре 1912 г. Игорем Северянином во второй строфе, своего знаменитого стихотворения «Эпилог (Я, гений Игорь Северянин…)»:От Баязета к Порт-АртуруЧерту упорную провел.Я покорил литературу!Взорлил, гремящий, на престол!В. Маяковский достаточно иронично использовал данный неологизм в своем не менее знаменитом и более известном молодежи 1930-х гг. стихотворении 1920 года «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче»: «…Пойдем, поэт, взорлим, вспоем…». Правда, в авторском исполнении и во многих печатных вариантах звучит также неологизм «взорим». 
[22] Ул. Железнодорожная, 42.
[23] Экранизация (1936) одноименной пьесы А. Н. Островского. Реж. Я. Протазанов, А. Роу.
[24] Фильм (1939) по мотивам пьесы Ю. Германа «Сын народа». Реж. Э. Гарин,
Х. Локшина.
[25] Вязовов Евгений Ильич (1925, Тамбов? – 26.09.1943, р-н дд. Бор, Болонов, Дрепино Псковской обл.). Призван Тамбовским ГВК летом 1943 г. Красноармеец, стрелок. Последнее место службы – штрафная рота 33-й сд 43-й армии. Убит 26 сентября 1943. Отец – Вязовов Илья Егорович. Проживал: Тамбов, пос. Московский,
ул. Астраханская, 76.
[26] Гильберт Дмитрий Петрович (1912, Смоленск – ?). Немец, беспартийный. Мастер инструментального цеха ТВРЗ. Арестован одновременно с Ф. И. Перегудом 2 ноября 1941. Приговорен Военным трибуналомЛенинской железной дороги 1 декабря 1941 к 10 годам ИТЛ.
[27] Гладилин Глеб Владимирович (1925, Тамбов – 23.10. 1943, Ржищевский р-н Киевской обл.). Призван Тамбовским ГВК 28 сентября 1943. Красноармеец 147-й сд, разведчик. Убит 23 октября 1943. Похоронен в 3 км юго-восточнее с. Колеснице (?) Ржищевского (ныне Кагарлыкского) р-на Киевской обл. Мать – Мария Михайловна. Проживал: ул. Оренбургская,17. 
[28] Пантелеев Петр Александрович (1924, Тамбов – 30.9.1944, Польша). Чл. ВЛКСМ. Призван Тамбовским ГВК 20 августа 1942. Красноармеец, ком. отд. 359-й стрелковой Ярцевской див. Убит 30 сентября 1944. Похоронен 400 м восточнее д. Каменка Кросновского р-на Краковской обл. Адресат в Тамбове – брат Федор, проживавший на момент гибели Петра по ул. Куйбышева, 107. Также на войне погиб старший брат Пантелеев Алексей Александрович (1923, Тамбов – 28.12.1943, Ржищевский р-н Киевской обл.). Брат Федор проживал на момент гибели Алексея на
ул. Сакко и Ванцетти (ныне Базарная), 133.
[29] 1940-41 отличались резко повышенной смертностью городского населения
Тамб. обл. Главными причинами смерти из 6501 смерти в городах в 1941 году были
(в порядке убывания): болезни органов дыхания (1030), сердечно-сосудистые заболевания (1021), болезни органов пищеварения (983), туберкулезы (705), рак (296), производственные и непроизводственные травмы и насильственные смерти (290), болезни и слабость новорожденных (260), дифтерия (220), дизентерия (216), корь (165), малярия (133).

8 июля[1]

 
Долго собиралась я ехать в колхоз. Вот, наконец, нас посылают в Лысые Горы за несколько десятков километров от Тамбова[2]. Простившись с мамой, взяв мою любимую тетрадку-дневник, я ушла на вокзал, перекинув через плечо мешок с одеждой, пищей и др. продуктами. Едем примерно на неделю. Это очень печально. К тому же в «Комсомольце»[3] уже демонстрируется фильм «Семья Оппенгейм»[4]. Наверно, под выходной этот фильм пойдет в клубе УНКВД.
3 часа ждали мы на вокзале поезда. Наконец, пошли на посадку. Тесный пассажирский вагон. На перроне стоит наш Иван Иванович[5] и машет рукой. Вагоны толкнулись мягко с земли, и мы поплыли мимо зеленых садов, лесочков и лугов.
Наконец, после часа быстрой езды мы высадились на станции Селезни. От с. Селезни до с. Лысые Горы – 7 километров. Было уже поздно и темно, когда мы пешком добрались до Лысых Гор. Никаких гор – ни седых, ни лысых – не было. Нас неприятно поразила неуютность, теснота и грязь в школе[6]. Все сильно устали. Но, несмотря на усталь, натаскали сено в класс, накрыли сено одеялами, простынями, положили подушки и легли. Но уснуть нам мешал смех подруг. Нас предупредили, что разбудят завтра в 5 часов. Все были недовольны поездкой. Я и Люба хотели домой. Мы решили в выходной уйти домой. Наконец, все наши девчата уснули. Тихо. Тамбов далеко, далеко… Там папа, мама, «турка», цыплята. Там спокойно, там чудная речка, лес, утро… Там клуб УНКВД, знакомый и уютный. Там хорошо.

9 июля

Утро. Солнце проглядывает сквозь узкие окна класса. Я проснулась. Вспомнила, где я. Было лишь четыре часа утра. С Любой Т. и несколькими девчатами мы пошли на речку. Речка эта… В общем, на середине реки вода доходит до колен. Умылись, вымыли ноги. Сразу повеселели, посвежели. Деревня показалась тоже красивой, настоящей. Недалеко от школы высится церковь[7]. Вдали зеленеют посевы. Мирная картина.
В классе – беспорядок. Сено перемешалось с бумагами, корками хлеба. Уже 7 часов утра. Некоторые девчата спят. Я купила молока, выпила с булкой. Люба лежит и скучает. Я пишу дневник. Скучно. Беспорядок. Девчата мало знакомы. Радио нет, газеты тоже. Стараюсь не думать о фильме «Богдан Хмельницкий». Ждем, когда нас отправят в колхоз[8]. Хотим поработать до 19 июля. А потом – в НКВД!

11 часов утра.

Сидим перед правлением колхоза им. Куйбышева. Сидим голодные, как черти. А где-то для нас варят сливную кашу[9]. Недалеко течет речка. Правда, глубина ее – ниже колена, но зато вода прозрачная и свежая. Вокруг речки – тополя. Над верками порхают сиреневые стрекозы-бабочки. Поймать их трудно. Мы с Любой перешли вброд реку и поднялись на Лысые Горы. В нашем воображении они рисовались каменистыми великанами, но оказались лишь высокие холмы с выходами песчаников наружу. Трудно было подниматься вверх, нога по песку скользила вниз, песок сыпался из-под ног. Мы увидели интересные растения, похожие на молодой бамбук. Сорвали несколько штук, решили сохранить их для коллекции. «Вершина» Лысых Гор представляет собой плоский луг, покрытый полынью и кашкой. С этого луга мы увидели, как на ладони, всю деревню, луга и пашни. Солнце жгло немилосердно. На небе не было ни облачка. Сбежав с гор, мы снова сели на солнце и стали ждать каши. Снова я с тоской вспомнила о Тамбове. Десятки километров отделяли нас от него.

5 часов вечера

О, ужас! Часа 3 мы шли на поля. Отмахали 10 километров. Я себе исколола все ноги. Воду пьем колодезную, мутную. На обед дали ложку мутной, грязной похлебки и ложку пшенной каши, черной от грязи речной воды. Больше мы ничего не получили. Возмущенные, собираемся удрать из нашего «концентрационного лагеря».

10 июля

День прошел невесело. С 4-х часов утра вышли мы в поле на прополку овса… Не умываясь, дрогшие от утреннего холода, голодные стали мы дергать колючий осот, высокие желтые травы, повитель.
А солнце поднималось все выше и выше, обжигая своим горячими лучами. Было уже 9 часов утра.
– Ребята! Идем к шалашу! Потребуем пиши! Мы все проголодались!
И мы пошли. Но колхоз еще не выслал продуктов и воды. Все были голодные, хотелось пить… Голова кружилась от усталости, от жары…
– Зачем вы приехали? Есть? Марш на поле работать! – гнал нас Павел Иванович Тихонов.
– Не пойдем! Давайте воды и еды!
– Черт знает что такое! Сейчас же идите в поле, приходите в
11 часов.
И мы шли… Вот уже 11 часов. Но воды и пищи нет. Возмущенный ропот несется от одного «добровольца» к другому.
А уйти нельзя никак… 40 км отделяют нас от милого города.
Щемящая тоска охватила меня. Еще 10 дней такой жизни! Боже, зачем я поехала? Люба тоже тоскует.
Я иду пить в болото. Да вряд ли можно назвать болотом небольшие ямки, заполненные мутной водой. Никогда еще я не пила такой воды. Пауки и лягушки копошились в ней. В довершение всего я сильно разрезала руку об острый край разбитого стакана.
Когда мы вернулись в наш «лагерь», Павел Иванович, почувствовавший общее недовольство, агитировал ребят в тихой, но правдивой речи:
– Если колхоз не выполнит своих обещаний: не доставит воды и разнообразных продуктов, то вопрос другой… А сейчас бежать нельзя, надо подождать. Дезертиром быть – позор… – услышала я последние слова речи.
Накрывшись простыней, села я у шалаша и стала писать письмо домой. В письме я рассказывала всё, умоляла спасти меня:
«Милая бесценная мамочка, папочка, «турка» и Тамбов, здравствуйте!
Пишу это письмо на жаре, в поле. Не стану скрывать ничего: положение наше ужасное. Нужно прополоть 10 га овса. Мы все искололись колючками, обгорели, сожглись. Руки не отмываются, коричневые. Пища плохая: кашица пополам с просом. Больше нет ничего. Вокруг нас – поле. Иван Иванович обманул нас, посылая и говоря о хороших условиях. У нас один лишь шалаш, но в нем помещаются десятиклассники. Спим на сене. Холодно. Пьем речную воду. Не умываемся – нет воды. Встаем в 4 ч. утра и тотчас же начинаем полоть до 9 часов. С 9 часов – завтрак, кашица, а потом – в поле до 11-ти. С 11-ти до 3-х – отдых, а там снова в поле до 8 ч. вечера. Трудно. Хожу босиком, босоножки развалились. Все ноги в царапинах, грязные.
На вокзале купила вам ирисок на 3 рубля[10]. Съела лишь 2 штуки, хочу привезти вам, но боюсь, что они растают. Поправиться нельзя, а похудеем наверняка. Вечером тоже работаем. Когда устаем и садимся, нас угрозами гонят снова в поле. Все недовольны, хотят ночью уйти в Тамбов пешком. Но уйти нельзя, угрожают судом. Пробудем здесь дней 10-12. Раньше 20-го не ждите. Ах, если б вы знали, как я по вас соскучилась! Мамочка! Я никогда больше не буду тебе грубить, я готова на всё, лишь бы уйти отсюда и увидеть тебя и милого папочку. Пишу теперь и плачу. Зачем я поехала? Приеду – ты меня и не узнаешь: загорела, подурнела, заросла в грязи. Выручите меня кто-нибудь, мои милые, умоляю вас со слезами! Напишите мне, по крайней мере, ложное известие о том, что папу отправляют на фронт, чтобы меня отпустили его проводить. В письме расскажите о положении на фронте[11], о вашем здоровье, о хозяйстве. Я безумно обрадуюсь вашей весточке. Мне очень тяжело, поверьте! Ночей не сплю, думаю о вас, о городе…».
Далее я рассказываю о том, что жалею время, себя, девчат.
Пишу письмо, забыв об окружающем. Я закрываю глаза и воображаю себя в Тамбове, в клубе УНКВД. Заводят пластинки…
Я оглядываюсь на дверь. И входит «он», тот незнакомый парнишка в желтой майке… В глаз рябит желтая майка… Ах, это Павел Иванович проходит мимо, на нем тоже желтая майка… Привозят воду… Снова поле, работа, вечер…
Мы с Любой ложимся спать. Наше звено, во главе которого стоит Борисов, лучше всех. Мы довольны этим… Солнце превращается в багровый шар и прячется за горизонт. Всё стихает. Воздух свежеет, пахнет сеном, полем… Овес и просо чернеют, на небе появляются звезды… Я люблю вечер в поле. Закутавшись в одеяло, я воображаю, что сплю в сенях у себя дома…
…Открываю глаза. Солнце уже встало. Все еще спят. Холодно. Приподымаю голову: где же девчата из 2-го звена? Они лежат рядом с нами…
Итак, этой ночью ушло в Тамбов 20 человек «добровольцев».

11 июля

Наш«командёр» Маруся Бучнева[12] ушла в правление колхоза послать телеграмму об ушедших в Тамбовский горком. Мы, подавленные и сонные, пошли в поле. Брели нехотя. Стали полоть. Прошли 2 полосы, сели отдыхать. Поговорили о том, о сем, о нашей трудной жизни. Явился бригадир из колхоза, волею небес похожий на Богуна[13]. Разорался, почему колючки плохо дергаем, почему сорняк на обочину не выбрасываем.
– А нам агроном велел траву тут же бросать, тогда она не помешает комбайну! – говорит Глеб Гладилин.
– А я велю выбрасывать! Иначе не приму вашу работу!
– Ну и не надо! – шепнули мы злобно и решили удрать.
После обеденного перерыва мы в поле созвали «совещание» нашего звена.
– Удерем сегодня ночью. Никто не будет спать до 2-х часов ночи. Вечером сегодня уложите вещи, будьте спокойны, не выдавайте себя. Решено.
Уговорились бежать сегодня я, В. Стриж, Федотова, Мусатова, Туголукова, Л. Минченко[14] и некая Сонька[15].   
Спускался вечер. После нашего решения работать никто не хотел. Напрасно я и Люба просидели, мы боялись, что безделье покажется подозрительным Павлу Ивановичу. Ребята сели играть в карты, а мы с Любой пошли пить и мыть ноги. Я радовалась: скоро увижу родной город и папу с мамой и «туркой». Я вгляделась в даль. Далеко-далеко белели столбы по краю большой дороги, которая вела в Тамбов.
Придя к шалашу, Люба выразила сомнение в побеге – кто-то сказал, что во вторник[16] все уедут.
– А если мы убежим сегодня ночью, то я буду волноваться.
– Люба, но…
– Я знаю свой характер, – перебивает Люба, – Не уговаривай… Если завтра будет так же плохо, то убежим. А сейчас поедим кашицу и – спать.
Возмущенная низким поступком подруги, я все же осталась верной долгу дружбы и согласилась остаться. Ой, как ненавижу я Любку!
…Опять солнце скрылось за невидимой дорогой. Над шалашом поднялась луна…

12 июля

11 часов утра… Мы вернулись с поля. Павел Иванович сидит и смотрит на дорогу в поле, которая ведет к большой дороге. Мы с Любой тоже глядим на эту дорогу, по которой ночью ушли наши вчерашние заговорщики, а сегодня, 5 мин. назад ушел Г. Стриж и наш звеньевой Борисов.
Собрав вещи, завязав их, вынув простыню, мы тайком из-за шалаша поглядываем на Павла Ивановича… Он глядит то на дорогу, то на котел, в котором варится кашица…
На небе собираются тучки, и в душе собираются опасения, но бесшабашная удаль и смелость берут верх. Любка трусит выполнить мой рискованный и смелый план побега на глазах учителя. Ее заменяет некая Клаша. Она берет Любин чемодан, я – свой мешок. Мы накрываемся простыней, обнимаемся и… на глазах Павла Ивановича выходим на дорогу… В жару приятно пройти под простыней, как под парусом… Люба идет следом… Незаметно мы уходим далеко. Люба нагоняет нас, Клаша уходит, и мы вдвоем продолжаем далекий путь. …Страшно оглянуться. Но я\ пересиливаю страх. Наш лагерь далеко-далеко, люди белеют, как точки. Тогда мы снимаем простыню, хорошенько укладываем вещи и … прощай, мой табор!
– Люба! Ты шла позади. Ну, как реагировал Павел Иванович на наш уход?
– Вначале он глядел на вас, но потом велел посмотреть, сварилась ли кашица. Как хорошо, что мы удрали! Я ничуть не волнуюсь, ничуть!
Мы прошли мимо МТС. Впереди четко настановились телеграфные столбы. Мы вышли на Тамбовскую дорогу. Как хорошо чувствовать себя на свободе! «Любимый город другу улыбнется…».
– Какая высокая рожь стоит у дороги! – восклицает Люба.
И правда, рожь действительно хороша[17]. Ветер колышет колосья, точно волны моря перекатываются они…
– У меня одеяло отвязалось от чемодана. Давай остановимся!
– Люба, а теперь, небось, бригадир ругается! Как я зла на него! Если бы он не был похож на Богуна…
– На Богуна? А правда, немножко похож, – соглашается Люба.
Мы поднялись и быстро зашагали по дороге. Заморосил дождь. Мы зашли в высокую рожь. Когда дождь перестал, мы стали продолжать свой путь, далекий, нелегкий путь.
– Ой, давай отдохнем! – со слезами взмолилась Люба.
– Идем, идем! А так мы сроду не дойдем!
– Да не могу я больше!..
Эх, какая она малодушная, слабая! Всю дорогу она вызывала у меня отвращение, а не сожаление.
На горизонте собирались тучи. Загремел гром. Мы бросились бегом… Но было поздно: крупные капли упали на землю… Сильный ливень вымочил нас. Платье прилипло к телу.
А вслед за дождем снова засияло солнце и высушило нас. И мы все шли и шли… У каждой встречной женщины спрашивали, далеко ли до Тамбова. Далеко, далеко…
Я никогда не хотела так пить, как сейчас… Во рту не было слюны, губы растрескались, высохли. Но я ничего не говорила, не жаловалась и терпела, а Любка стонала и плакала:
– Ой, пойдем на то поле, попросим напиться! Ой, пить хочу!
– Тьфу ты, господи! Да ведь город близко, потерпим!
За крутым склоном дороги зазеленел садами любимый город.
Было уже 5 часов вечера, когда я позвонила у двери своего дома… Потом я заглянула в щелку для писем и газет… По двору шла улыбающаяся мама…

21 июля

– Мамочка! Я иду в лес за ягодой! Давай посуду!
– Да сиди ты дома, куда ты пойдешь в такую погоду? Вот-вот дождь пойдет. Дорогу ты не знаешь, идешь одна… Не ходи.
– А я за бабами какими-нибудь увяжусь, идти надо по большой Тамбовской дороге. А если ягод не наберу – шишек принесу!
Я взяла корзину, положила в нее кастрюлю и пошла. Погода была пасмурной, невеселой. Лес шумел. Я вышла на большую дорогу. Долго надо было идти. По краям – лес, вдали – лес, позади – лес… Изредка по песчаной дороге проедет автомобиль или лошадь.
Я шла и думала о войне: враг, наглый и злобный, бомбит и сжигает наши мирные города, Москва и Киев разрушены[18]… Чудные музеи, киностудии, театры… Сколькими годами, веками строились красавцы-дома, заводы, театры, школы! А сколько людей погибло! Эшелон с комсомольцами бомбят, многие убиты[19]. Жив ли Юра Калашников? Фашисты смеются над детьми: «Наверно, у вас не хватает бойцов, поэтому вы посылаете детей воевать!» Одежда, вещи детей сгорели. Дети вовсе не нужны на фронте. Их отправка – вредительство. Вернется ли Юра?..
…Деревья замолкли. А дорога все тянется, тянется. Вот идет какая-то тетя. Я подхожу к ней:
– Тетя, до ягоды далеко?
– Далеко, детка, 10 верст. Пойдешь по дороге к Ляде, дойдешь до железной дороги, свернешь влево, в лес. Да заблудишься, пожалуй!
– Нет!
– Ишь ты, смелая какая!
И я опять шла, шла… Вспомнила недавний случай: утром, на днях пришла к нам некая Евгения Ивановна Петрова[20], беженка из Смоленска, и принесла записку от папиного брата Иосифа, моего дяди. Дядя просит папу приютить у себя своих друзей, Евг. Ив. Петрову с матерью, сыном и дочерью. Мама не решилась дать ответ без согласия папы. «Вы придите завтра вечером», – сказала она. Но они не пришли. Один кочегар приютил их дома. Спустя 3 дня Евг. Ив. пришла к нам и очаровала всех нас веселостью, образованностью, сердечностью. Это была симпатичная блондинка лет 28-ми. Скромная, славная, энергичная, она влюбила в себя всех нас. Она восторгалась моими стихами, рисунками, успехами в школе. Понравился ей папа. «Такой славненький папашенька!» – говорила она. Когда она ушла, мы все пожалели, что не приютили ее у себя. Казалось, что мы уж давно знакомы с этой замечательной славной женщиной, простой и ласковой…
Я решила свернуть с дороги в лес. Так и сделала. Шла, шла… Вдруг что-то закраснело в траве. На тонком стебле качалась ягодка земляники. Осторожно сорвала я ее и бережно опустила в кастрюлю. Штук пять еще я нашла, а больше не попадалось. Заморосил дождь… Я пошла быстрее. Вскоре дождь перестал. Как далек мой путь! Но я не боюсь, еще длиннее путь из Лысых Гор в Тамбов.
Далеко я зашла, уже близко были слышны гудки паровозов, а ягоды не было… Вдруг я услышала вдали раскаты грома… Взглянув на небо, я вздрогнула: прямо над головой висела тяжелым свинцом огромная черная туча… По лесу пронесся ветер, прошумев в деревьях. Потом все стихло. Кругом лес…Высокие деревья… Зловещая душная тишина нарушается чириканьем какой-то беззаботной птички. Как я ей позавидовала! Она бы могла в полчаса долететь до Тамбова! И меня охватила невыразимая жуткая тоска по городу и страх перед грозой. Снова прогремел гром прямо над головой. Бессмысленно в моей голове пронеслось одно лишь слово: «Богун», как в прошлом голу имя «Боря». Кто он, ангел-хранитель мой? Не знаю, но я верю в него, как в бога. Богун – моя мечта, смелая и дерзкая.
Новый раскат грома. Снова пронесся ветер. Воздух потемнел. Деревья потемнели. Я решила идти назад. Пусть приду без ягоды, зато живая и, может быть, сухая. И быстрыми шагами пошла по зеленой тропинке назад. Я шла быстро, но пустота корзины меня смущала. Торопливо набрала я сухих веток в нее, перешла на дорогу и пустилась бегом… Первые капли дождя хлынули на землю, сверкнула молния, гром эхом отдался где-то позади и ливень страшный, сильный ливень, как из ведра плеснул на меня. Бежать было бесполезно. Я стала под высокое дерево. С носу капала вода, глаза не глядели из-за наплывшей воды, платье было мокро. Я стояла с сильно бьющимся сердцем и глядела на дорогу: прямые полосы дождя сверкали в воздухе, долетали до земли, разливались потоком, пенящимся и широким…
Дерево не защищало от ливня, и я пошла. Впервые попала я под такой душ…

------------

Я подходила к городу, было очень скользко, я чуть было не упала… Я думала о песне Макара, незаметно создавая свой новый куплет:

Прошлый год пел песни ты,

Улыбаясь весело,

А теперь сражаешься

С песней боевой,

Жив ли ты, хороший мой,

Иль погиб в сражении

Стройный, замечательный

Парень молодой?

22 июля

Сегодня к нам приехала какая-то тетенька из Смоленска с дочерью, с просьбой приютить ее. Мы дали свое согласие, к тому же эта тетенька – родственница Евгении Ивановне Петровой. Но она нам не понравилась: злая, хитрая. Как сравнишь ее с Евгенией Ивановной? – ангел и демон. Как спохватились мы о том, что не пустили славных Петровых!
Тетеньку зовут тетей Шурой. Я отправилась с ней к Евгении Ивановне. После долгих усилий мы нашли Студенецкую улицу и дом №13, Евг. Ивановны не было дома, она с дочкой Томой ушла менять паспорт. Но дома была ее мать. Чуткая, славная старушка, рассудительная, толковая и умная. Сын Витя, мальчик 14-ти лет[21], тоже очень славный: умный, воспитанный, скромный. Вообще, я еще больше пожалела, что они не у нас. Разговаривая с Клавдией Васильевной (так звали бабушку), я мельком оглядела площадку лестницы, где они помещались: грязно, тесно, неуютно. Подумала: «А у нас им было бы лучше». В доме живет 15 семей, шутка ли! А у нас – особнячок, с огородом, зеленым двориком. У них – пустая скучная улица, а у нас – зелень.
…Темнело. Мы с тетей Шурой ушли. Она должна была ехать в колхоз, где осталась ее дочь Зоя и вещи, но я настояла, чтобы зайти в милицию повидать Евг. Ивановну. И мы ее увидели: славную, маленькую, худенькую, такую простую и очаровательную.
Я окончательно полюбила ее, как родную. Да и я ей очень понравилась, она тоже в восторге от меня. Я чуть не заревела с досады, что она с семьей живет в каком-то грязном громадном доме, а не на нашей милой зеленой улице, не в нашем маленьком домике.
Дома я и папа договорились: он пишет Евгении Ив. письмо, в котором просит ее перейти к нам, а тетю Шуру перевести на ее место. Далее папа излагает выгодные стороны этой замены – мотор, развлечения, излагает причины просьбы: любовь всех нас к Евгении Ивановне. Завтра пойду к ней с письмом и словами дополню просьбу… больше мою, чем нашу.

26 июля

Евгения Ивановна перешла с семьей к нам. Вчера, когда я пришла из рощи, куда ходила с Любой, они уже перевезли свои вещи. Хотя они и хорошие люди, но с ними я чувствую себя как-то стесненно. Мальчишка Витя – умный, но тюлень неразговорчивый, неповоротливый, некрасивый. Такие типы, наверно, нравятся Любе Т. (Туголуковой). Познакомлю ее. Сегодня мы пойдем с ней в кино «Модерн» на «Киноконцерт»[22].
В Тамбове – угрожающее положение, велят рыть бомбоубежища.

[1] Записи за 8–9 июля 1941 г. сделаны карандашом. Первые три строки записи за
10 июля сделаны карандашом, затем обведены чернильной ручкой с продолжением записей уже чернилами.
[2] Старое «служилое» село Лысые Горы расположено в 18 км к северо-западу от Тамбова на берегах реки Челновой. Основано по указу царя Алексея Михайловича донскими и запорожскими казаками в 1647 г. на «Тамбовском перелазе». В 1935–1959 гг. – обеспечивало название Лысогорскому р-на. По переписи 1939 г. в Лысых Горах проживало 3084 чел. (1331 муж. и 1753 жен., м/ж = 0,759). В годы ВОВ в с. Лысые Горы и с. Козьмодемьяновка на фронт были призваны 1576 чел., вернулось 519 чел. Население в 2010 г. – 1034 чел.
[3] К-т «Комсомолец» работал в здании Нарышкинской читальни (Тамб. обл. библиотека), затем в здании Лазаревской церкви (Советская, 122).
[4] Антифашистская драма, экранизация (1938) романа Лиона Фейхтвангера «Семья Опперман» о трагической судьбе еврейской семьи в Германии 1930-х гг. Примечательно, что показ этого и подобных антифашистских, антигитлеровских фильмов, снятых до лета 1939 г., был приостановлен после подписания СССР известных договоров с Германией в августе-сентябре 1939 г. и возобновлен после
22 июня 1941 г.
[5] Директор школы № 21 И. И. Василюхин.
[6] Основана в 1843 г. В годы войны в Лысогорской школе располагался эвакогоспиталь.
[7] Церковь Космы и Дамиана, построена в 1840 г.
[8] Первый колхоз «КИМ» (Коммунистический Интернационал Молодежи) образован в Лысых Горах в 1929 г. К началу войны на территории Лысогорского сельсовета действовали колхозы «Путь пахаря», «Имени Куйбышева», «Имени Фрунзе», «Имени Кирова», «Имени Сталина», «Красное Ставрополье».
[9] Знаковое тамбовское блюдо. Каша из пшена, картофеля, лука, сала, зелени и специй.
[10] Т.е., около 0,5 кг. Летом 1941 г. государственная цена 1 кг подобных кондитерских изделий была около 5 руб. 70 коп.
[11] По данным ОБД «Мемориал» 8 июля 1941 г. на фронте погибли, как минимум,
56 солдат-уроженцев Тамбовской области, 9 июля – 45, 10 июля – 72, 11 июля – 42. Всего в июле 1941 г. погибли, как минимум, 3000 тамбовцев. Из них 12 были уроженцами сел Лысые Горы и Козьмодемьяновка, 150 – уроженцами г.Тамбов.
[12] Возможно, Бучнева Мария Никитовна, г. Тамбов, 1925 г.р. Репрессирована.
[13] Борис Безгин в роли Ивана Богуна в фильме «Богдан Хмельницкий» (1941 г.)
[14] Минченко Леонид Сергеевич (8.1.1927, г. Воронеж – 3.5.1996, г. Тамбов), сын врача и преподавательницы ТГПИ. Его биографию и отрывки из его дневника 1944 г. см. ниже.
[15] Димитриу Софья Константиновна (3.2.1927,г. Воронеж – 2007, г. Тамбов),из семьи университетских преподавателей. Будущая невеста и жена Л. С. Минченко.
[16] Т.е., через 3 дня, 15 июля 1941 г.
[17] Урожай зерновых в 1941 г. составил на Тамбовщине 19 ц/га при средних 7 ц/га в те годы, что в сочетании с массовым изъятием колхозников в РККА создало большие проблемы в его уборке.
[18] Очередная очевидная гипербола молодого автора, претендующего на литературный дар. Первый немецкий налет на Москву начался 21 июля в 22.25, что говорит о том, что эти и другие записи в дневник летом 1941 г. делались через день-два после указанного числа записи.
[19] Речь идет о сотнях тамбовских комсомольцев 16-18 лет, отправленных 8 июля
1941 г. на строительство укрепленных рубежей в Орловской оласти. Н. Перегуд в данном случае пересказывает впечатления тех, кто уже вернулся с этих работ в Тамбов. Основная часть данного трудового призыва тамбовских комсомольцев работала на УРах до сентября 1941 г.
[20] Имя подчеркнуто следователем НКВД красным карандашом.
[21] Н. Перегуд плохо определяет возраст – у 14-тилетного мальчика 28-милетняя мать?
[22] Советский фильм-концерт (1941) из отдельных музыкальных номеров в исполнении певцов и артистов балета М. Михайлова, С. Лемешева, Л. Руслановой,
В. Чабукиани, Г. Улановой, Т. Оппенгейм, музыкантов Э. Гилельса, Я. Флиера. Сергей Лемешев исполнил в фильме балладу и песенку герцога из оперы «Риголетто» Дж. Верди.

22 июня, 11 часов

Только сейчас был на митинге. Неожиданная весть ошеломила всех. В ночь с 21 июня на 22-е германские войска неожиданно напали на нашу страну. Со стороны германской авиации подверглись бомбардировке Севастополь, Житомир и ряд других городов. На митинге многие плакали.

28 июня

Идет мобилизация. Берут на фронт мужчин с 1905 года рождения по 1918 г. включительно. В селе повернулась жизнь как-то по-другому. Молодежи на селе осталось мало. Нам предстоит большая работа.

1 июля

Жарко. Нещадно палят лучи солнца. Почти все время проводим на речке. Загораем. Иногда на берегу собирается много ребят, и тогда идут бесконечные толки о войне, о прошлом, мечтаем о будущем и т.д.
Много комсомольцев сегодня едут на трудовой фронт. Наша молодая жизнь идет своим чередом. Вечером берем гармошку и бродим по улицам. Стало заметно скучней. Приходим – начинает светать.
Сегодня я сфотографировал Бориса. Я полюбил фотоаппарат.
Завтра с Колей Д. собираемся на велосипедах поехать в Арженку. Он хочет увидеть своего дядю, мобилизованного на фронт. Кстати, и мне нужно узнать о школе и товарищах.

14 июля

Сегодня был на собрании комсомольцев Рассказовского района. На собрании встретил ученицу своего класса Чернову Антонину. Она работает теперь на прядильной фабрике. Рассказала мне, что все комсомольцы нашего класса мобилизованы на трудовой фронт.
С комсомольцами уехала пионервожатая школы Люба Медведева.
Доклад на собрании делал секретарь РК ВЛКСМ Зимин. После собрания объявили, чтобы все ребята явились к 11 часам вечера в здание РК ВЛКСМ.
В райком ходили вместе с Сергеем Барановым. С каждым комсомольцем отдельно беседовали Зимин и члены бюро райкома комсомола. Кажется, впервые я почувствовал отвращение и всю сущность настоящей войны. Набирали добровольцев на фронт. На стенах плакаты: «Не быть врагу на нашей земле!», «Уничтожим немецких оккупантов, пробравшихся на нашу землю!». «Что ж, если от нас требует комсомол, мы готовы», – ответили сегодня комсомольцы.

8 августа

Можно не заметить, как бежит время, если бы не бросалась в глаза изменяющаяся с каждым днем окраска лета. Давно отцвели яблони. Их ветви теперь сгибаются под тяжестью созревающих плодов. На огородах появились первые огурцы.
Я смотрю на ребятишек, бегущих с соседнего огорода. Один из них меньше всех; он держит край рубашки в зубах и быстро улепетывает за своими товарищами. Мне видно, как они останавливаются за кустами и делят добытое. Все это заставляет подумать меня о прошлом. Пролетело детство – изменились взгляды на жизнь. По-прежнему уже не выглядит все вокруг. Что-то новое управляет мною. Я хорошо прожил детство. Но кто может сказать мне, что и юность моя будет хорошим воспоминанием в будущем? Никто не может остановить быстрый бег годов. Проходят они и уже не воротятся вновь.
Какие испытания ждут меня впереди? Немного узнал я за свою начинающую развертываться жизнь, больше предстоит мне узнать впереди. Новые, необъятные горизонты друг за другом открываться уже начали передо мной. Я еще ничего не вижу там впереди, но таинственные силуэты новых годов, на которые в минуты раздумья останавливается мой взгляд, сулят мне что-то страшное.
Шатается снова мир. Очередная война развертывается со страшной силой. Еще неостывший от крови «серп смерти пожинает жизни колосья». Зловещая тень смерти реет на большом пространстве земли. Бьют друг друга люди. Рано или поздно я попаду в пучину этой бойни, и, быть может, волна человеческих жертв захлестнет мою коротенькую жизнь. Темно впереди…

13 августа

Первый день работаю весовщиком комбайновой уборки. Я еще ближе знакомлюсь с колхозниками. Иногда около вороха пшеницы рассядутся мужики, и тогда начинаются бесконечные разговоры. Многое я слышу за день. Слышу смех, вижу веселые и грустные лица, а иногда вижу красные от слез глаза. Плачет или жена убитого мужа, или мать пропавшего без вести сына[1]. Глядя на них, защемит сердце, болью отзовется в сознании, и тогда крепись – не то заплачешь. Вот и сейчас, когда пишу я, слышу, как плачет мать, слезы катятся по ее лицу, обострившемуся за последнее время.
Возвращаюсь с работы поздно. Иногда брошу сноп на бестарку[2], лягу на спину и, глядя в звездное небо, долго-долго думаю. Мысли одна за другой под стук колес назойливо лезут в голову. Помню клуб, переполненный молодежью, когда Борис, Сергей и я организовали вечер самодеятельности. Борис играл на гитаре что-то грустное, тихое, и зрители с уважением смотрели на него. Все это прошло. Не встречаюсь я с Борисом, как было прежде. Только письма, получаемые мной от него, говорят мне, что он живет теперь новой жизнью.
«Война» – одно слово внушает мне что-то такое особенное, отвратительное. С каждым днем уносит она тысячи жертв. Будет ли ей конец когда-нибудь?..

25 августа

Меня разбудил громкий плач. «Что это?» – задаю я вопрос себе, еще как следует не соображая. Ах, да, сегодня провожают на фронт дядю. Как же это забыл я?.. Выбегаю на улицу. Холодный ветер и мелкий дождь дали почувствовать мне, что я стою раздевши. Быстро сбегал в дом, оделся, обулся. Глянул в окно: провожавшие подходили к нашему дому. Впереди всех шел дядя Андрей[3]. Я примкнул к провожавшим. Здесь были жены, дети, родные и знакомые мобилизованных. Прошли мост. Моросил дождь, грязь хлюпала под ногами. Долго шел я со своим дядей. О многом вспомнили мы. Я простился с ним в четырех километрах от Спасского и пошел на работу.

26 августа

Я стоял около весов, когда тракторист Федор Петрович Носков, остановившись неподалеку от нас, взволнованным голосом крикнул: «До свиданья, товарищи!». По его лицу было видно, что у него случилось что-то особенное. Он ниже сдвинул козырек пыльной фуражки и быстро зашагал по дороге.
– В чем дело, Федор Петров?
– Требуют!.. В райвоенкомат требуют! – махнул он нам рукой.
– Всех поберут… Как только и управляться будем?.. – сокрушенно сказал кладовщик, – ить, подумать надо, сколько взято-то!..
Бабы молча насыпали зерно в ящик. Несколько минут мы молчали. Ко мне подошел комбайнер.
– Валентин, пойдем со мной. Может быть, у нас что получится.
Я пошел за ним к комбайну. Ноги то и дело заплетались в траве. Подошли к трактору.
– Ну, так вот и начнем сейчас. Заводи!
Мотор заработал. Я сел за руль. Тронулись. Дядя Илья громко кричал мне с комбайна:
– Вправо! Налево! Так держи!
Руль крутился в моих руках из стороны в сторону. Хедер комбайна уходил то в глубь пшеницы, то почти весь шел над жнивой.
Через час приехала курсантка-трактористка. Но прошло не более получаса, подошла новая беда: у мотора трактора отломился вентилятор. Комбайнер крепко выругался. Рабочий день кончился неудачей. Я вернулся в табор колхоза. Моя роль была сыграна.

1 сентября

Ровно год назад с этого дня мы начинали новый учебный год. Сколько веселого смеха услышишь, сколько новостей узнаешь, сколько товарищей увидишь в этот первый день нового учебного года.
В нашем селе закрыты все школы до октября месяца.
Неудержимо бежит время. С каждым днем я приближаюсь к тому дню, когда, как и мои старшие товарищи, пойду в армию.
Тревожно пишут газеты. На подступах к Ленинграду идут ожесточенные бои. Одесса под угрозой окружения. Немцы захватили Кривой Рог, Николаев, Гомель, Смоленск и другие города.
Рассказово наводнили военные. По городу на автомобилях разъезжают полковники, майоры и военные различных званий.
Сегодня был у тетки Лукерьи. Она плачет, когда я встречаюсь с ней. Мне очень жаль ее. От Лени уже три месяца нет писем.

7 сентября

Лунная ночь. Сегодня я назначен патрульным. Я стою на мосту и смотрю на матовую поверхность реки. Тихо. Лишь изредка слышу лай собаки да крик филина из соседнего сада. Я сел на край моста и задремал. Слышу: кто-то идет. Ко мне приближались несколько человек. Окрикнул: передние остановились. Один из них сказал: «Мы – комсомольцы. Идем домой с трудового фронта». Я пропустил их. Чтобы как-нибудь провести время, я тихо пою. Скучно. Где-то недалеко, слышу, веселятся ребята. Я дошел до магазина. Остановился со сторожем. Поговорили. Около дома Белкиной увидел несколько промелькнувших теней. Из открытого окна выглянула Настя и пригласила зайти. Я поставил винтовку в сенях и зашел в дом. Нина Красноперова, Зина, Маруся, Настя и Дуся над чем-то дружно хохотали. Через несколько минут я вышел с Дусей на улицу. Долго гуляли мы, пока крик петуха не заставил нас подумать о ее возвращении. Я проводил ее до дома, а сам пошел к мосту. Третий раз кричали петухи. Часа черед полтора уставший я ушел домой.

9 сентября

Обеденный перерыв. Холодный ветерок создает неприятное ощущение. Я лежу на краю силосной ямы. Внизу передо мной бочки с горючим. Это база. Здесь наливают горючее в тракторы, работающие на колхозном поле. Я поудобней растянулся на свежей соломе. Где-то высоко в небе летал самолет. Легкие облака плывут по небу. Самолет плавал в облаках. Он то нырял, всплывал, купался, то с ревом сверлил воздух над самым табором. Затем рванулся вверх и снова нырнул в облака. Через несколько секунд он штопором падал вниз, пока рука летчика не выровняла и не направила его по прямой, параллельной земле. Самолет шел на посадку. Наблюдения за самолетом вызывают во мне мечты. Много раз я думал об одном и том же – не выйдет ли из меня летчик? Ни война, ни страх перед смертью – ничто не может остановить меня перед желанием стать летчиком.
Мне кажется, я добьюсь осуществления своей мечты. Я буду когда-нибудь летать.

24 сентября

Первый осенний мороз. За рекой почернели от мороза листья помидоров и огурцов. Слышно, как звенит коса, ударяясь о стебли проса. Поле и огороды теряют зеленый цвет. Блестящий лемех плуга режет жниву. Гуд трактора мешается с ревом летающего в небе истребителя. По-новому встречается этот год осень.
Рано утром ходил в колхоз. В поле уже шли скирдовальщики. Бабы о чем-то громко спорили. В таборе колхоза оседлал лошадь и поехал в райком комсомола. Секретаря не было. Решил поехать в школу. На Советской улице я остановился около одной витрины, которая густо была окружена публикой. Наверху витрины надпись: «Окна ТАСС». Один рисунок изображал Гитлера, Риббентропа и Геббельса. Под рисунком надпись:

Кличет Гитлер Риббентропа,

Кличет Геббельса к себе:

«Я хочу, чтоб вся Европа

Помогала нам в борьбе!»[4].

Слышались остроты и замечания по адресу Гитлера. Какой-то рабочий в промасленной спецовке язвительно заметил: «Ишь, гад, чего захотел!» А другой, помоложе, обращаясь к товарищу, сказал: «Он своим подчиненным того гляди зубы повырвет!»
Я поехал дальше. Не доезжая до Комсомольской улицы, встретил девятиклассника Щукина. Поговорили о школе, товарищах, преподавателях и т.д. От него я узнал, что Колька Конюхов[5] учится в Тамбовском аэроклубе, а Сашка Емельянов, закадычный друг, учится на летчика-истребителя.
Солнце катилось к горизонту, когда я прибыл в Спасское.

1 октября

Резкий осенний ветер свистит в телефонных проводах. Далеко вдаль уносятся желтые листья с деревьев. Как огромные льдины, плывут пепельного цвета облака по небу. Грязь. Холодно…
У здания сельского Совета собрались несколько мужиков. Они только что вернулись с колхозных полей. Немного подальше стояли ребята и очень сдержанно разговаривали.
Я вошел в одну из комнат сельского Совета. Она забита людьми. Густой табачный дым окутал потолок. Кто-то открыл окно, но на него тотчас прикрикнули. За столом сидел начальник ВУС[6] при сельсовете тов. Виноградов. Я услышал его слова: «Товарищи, все вы знаете, зачем мы собрались сюда. Наверно, вы читали постановление об обязательном военном обучении лиц мужского пола в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет, поэтому объяснять много не следует. Сегодня мы начнем обучение со строевой подготовки. А сейчас все выходите на улицу…».
У двери толкотня. Поднимается шум. Вместе со всеми я выхожу на улицу. Нас выстраивают. Подается команда и неуклюжий строй двигается с места. Молодежь посмеивается над старшими: «Дядь Евдоким, гляди, у тебя сзади хлястик-то болтается ровно конский хвост! Проберут тебя командиры за твою неряшливость в строю!» Пожилой Евдоким хмыкает что-то себе под нос и продолжает идти в ногу со своим соседом с такими же, как и у него, мохнатыми бровями и отросшей щетиной на лице. В строю то и дело слышится легкий хохоток. Мы подходим к начальной школе № 2. Навстречу идут опоздавшие.
Один из них с усмешкой на толстых губах подходит к командиру: «Товарищ начальник, разрешите или нет стать в строй?» Сзади слышится ругань. Это примыкают опоздавшие. В селе зажигаются огни. Мы маршируем. Часа через два нас отпускают домой.
Я подходил уже к дому, когда колхозный конюх Петр Иванович догнал меня. Мы разговорились о колхозной жизни.
– А где живет этот… Как его, черта! Ну, тот маленький, что сегодня работал у нас в колхозе?
– А, – вспомнил я. – Еврей, что ли?
– Ну, да…
– Не знаю. Где-то на нашей улице. А что?
– А все-таки, правда, евреи – шкурники. Почему это мы обучаемся, а он не пришел? Говорят, что их никогда не увидишь на фронте. Боятся смерти сильно, что ли?
Я промолчал. Вспомнил первую встречу с Хаэтом. Во время обеденного перерыва я пошел с ним домой. Плохо говоря по-русски, он старался рассказать о себе. Из его слов я понял, что он болен. Два раза бежал он от немцев. Раньше жил он в одном из польских местечек близ границы. 1 сентября 1939 года вспыхнула война между Германией и Польшей. Ему пришлось оставить лавку богатого хозяина и бежать в Белоруссию. Почти два года он жил в Белоруссии, но когда завязалась война между СССР и Германией, снова бежал от немцев.
Я слушал его, и мне становилось жалко этого маленького оборванного человека. Боль и обида звучали в его словах. Я остановил Петра Ивановича около своего дома и сказал: «Глупости, не верь никому. Евреи такие же люди, как и мы». Я рассказал ему о Хаэте.

2 октября

Около ста человека заполнили два противоположных класса начальной школы № 2. Ярко горят две настольные лампы. Нам читают «Дисциплинарный устав». Рядом со мной сидит Арнольд Лимберг[7]. Мы только что познакомились. В перерыв я вышел с ним в школьный сад. Постепенно мы разговорились о войне, об учебе и т.д. Арнольд учился в Белоруссии. Отец его, пожилой эстонец, был преподавателем русского языка и литературы в одной из русских школ. Арнольду
19 лет. Он может водить автомобиль и мотоцикл. Когда немецкие оккупанты подходили к г. Минску, Арнольд сам вывез на автомобиле свою семью. Он сокрушенно качает головой, жалуясь на то, что с началом войны их семья стала плохо жить. В Белоруссии Арнольду удалось кончить 10 классов средней школы и получить аттестат об окончании. Теперь он ожидает призыва в армию.
Мы весело болтали под высокой березой, пока взводный командир не крикнул нам. Мы прошли школьный коридор и вошли в класс. Перекличка уже началась. Ровно в восемь часов нас отпустили домой. На улице было темно. Моросил дождь. Дорогой Арнольд продолжал рассказывать мне о своей прошлой жизни. Около сельсовета мы остановились. Постояли. Мимо нас, громко разговаривая, шли допризывники. Арнольд подал мне руку и скрылся в темноте.

3 октября

Стрелки домашних часов показывали без пятнадцати минут три часа, когда я пошел из дома в Рассказово. Я решил сходить к секретарю комитета первичной организации школы № 4. Четыре месяца я не был в школе и теперь, приближаясь с каждым шагом к ее стенам, чувствовал какое-то легкое волнение. Я вошел в дверь, которая точно так же скрипнула, как и четыре месяца назад, когда вместе с товарищами приходил на занятия. Я поднялся по лестнице, которая тогда была почти всегда грязной от ног учащихся, а теперь почему-то чистой. В коридоре пусто. На стенах ни одной газеты. Мои шаги гулко раздавались по коридору. Я остановился: меня поразила необычайная тишина. Ни из одного класса до меня не доносился спокойный или крикливый голос преподавателя. Только откуда-то был слышен женский смех. Я открыл дверь школьной канцелярии, как и всегда: «Можно?»
– Пожалуйста!
– Здравствуйте!
И тотчас же голос незнакомой женщины отвечает:
– Здравствуй!
На стенах все те же физические и административные карты. Даже большой глобус рядом с маленьким стоят на прежнем месте. Среди сидящих за столом только один знакомый – географ Алексей Александрович Неплюев. Я подхожу к нему и спрашиваю секретаря первичной организации. Он отвечает с тем же грубоватым тоном: «Школа сейчас не работает, Баранов. Ждем гостей… (Тот же кашель). И секретаря нет пока. Поищи кого-нибудь из членов комитета. Узнай у ребят…»
Я вышел на улицу. У ворот фабрики рядом с витриной стахановцев висел плакат: «Учись распознавать самолеты противника!» Внизу плаката рисунки немецких самолетов Ю-88,
Не-111 и др. Я шел и думал. Мне становилась понятной новая обстановка в школе: тишина в коридоре, классах, чистая лестница. На Комсомольской улице стояли несколько подвод с хлебом: закрыли шлагбаум. Я дождался, когда пройдет паровоз. Из репродуктора, установленного около радиоузла, донеслось: «Внимание, граждане, восемнадцать часов по московскому времени…». Я заспешил. На Советской улице зажглись огни. Около кинотеатра остановился у витрины с последними известиями. Рослый красноармеец читал вслух сообщение Информбюро своему товарищу, который переминаясь с ноги на ногу, внимательно слушал его.
В кинотеатре демонстрировался киносборник № 3 «Победа за нами!»[8]. Я купил билет на второй сеанс. В фойе стояли три лейтенанта и оживленно разговаривали с девушками. Все они, смеясь, смотрели в сторону стройной девушки и лейтенанта, которые ловко лавировали между танцующими. Минут через пятнадцать раздался звонок. Я прошел в зрительный зал и с трудом нашел номер моего сидения. Погас свет, и на экране появилось поле боя. Несколько красноармейцев идут на сложные дела. Они совершают подвиг, который долго останется жить в памяти зрителей.
…Летят фашистские самолеты. Внизу маленькие белые домики. Это город. Но вот на месте домиков образовываются черные пятна. Сброшенные бомбы делают свое дело. Город горит. На мостовых и тротуарах лежат убитые при бомбардировке. Низко стелется густой черный дым. С одной стороны входят немецкие солдаты…
Сзади меня кто-то глухо вскрикнул. Я оглянулся. Две женщины широко открытыми глазами смотрели на экран. Кончился фильм, который оставил много впечатлений у зрителей. Все выходят на улицу. Многие возбуждены. Светло. Круглая луна висит над городом. Низко над городом пронесся истребитель. Я зашел в парикмахерскую. Два рабочих, дожидаясь своей очереди, играли в шашки. По радио передавали какой-то концерт. Подстригшись, я вышел на улицу. Было холодно. Незаметно я дошел до Спасского. Где-то играла балалайка. Домой идти не хотелось. Я пошел к Ивановым. Мы долго играли на гитаре. Время было около часа ночи, когда я пожелал им крепкого сна и пошел домой.

10 октября

Сегодня утром мой отец получил повестку. Почти двое суток льет дождь. Мое настроение ни к черту. Пока я бегал за подводой в колхоз, пальто и фуражка на мне насквозь промокли. Дома собирали необходимые вещи для поездки отца в часть. Мать и сестренка плачут.
Поздно к вечеру все было готово, и мы тронулись в Рассказово. Беспрестанно лил дождь. Чтобы не было холодно, я то и дело спрыгивал с телеги и бежал рядом по скользкой дороге. В райвоенкомат прибыли ночью. За столом сидел дежурный – молодой паренек в военной шинели – и громко кричал в телефонную трубку. Пока отец разговаривал с каким-то начальником, я грелся около голландки. Было неохота выходить на улицу, когда отец позвал меня. На улице было темно. Грязь хлюпала под ногами лошадей. Мы проехали мост и минут через пятнадцать подъехали к дому наших знакомых. Косой луч света, падающий из окна, освещал палисадник. Мы вошли в кухню, из которой были видны большие стенные часы в соседней освещенной комнате. Хозяйка долго хлопотала вокруг нас, пока на столе не появился ужин. Я устроился спать на диванчике у окна. Всю ночь я не мог уснуть. Мерно тикали часы. В окно дул ветер, и разбитое стекло неприятно дребезжало. Я думал о том, что, быть может, с отцом вижусь в последний раз, и эта мысль не давала мне покоя. Только к утру я согрелся и уснул, но, услыхав голос отца, быстро встал. Мы наскоро закусили и пошли в райвоенкомат. Город просыпался: слышались сирены автомашин, где-то пел петух, грохоча по рельсам, прошла дрезина. В райвоенкомате уже толпились мобилизованные, когда мы пришли. Я сел рядом с матерью и изредка посматривал на нее: она плакала. Отец подозвал меня к себе и сказал, что мне пора ехать домой. Мы вышли во двор. Что-то больно отозвалось в моей душе, когда отец вытащил из кармана часы – те самые, с которыми он ходил на работу – и отдал их мне. Я простился с ним и пошел домой. Я не заплакал, но на душе было тяжело. На повороте дороги я обернулся: отец прощально помахал мне рукой.

16 октября

Я читаю газету. Советское Информбюро сообщает: «В течение
14 октября наши войска вели бои с противником на всем фронте и особенно ожесточенные на Вяземском, Брянском и Калининском направлениях. После ожесточенных боев наши войска оставили город Мариуполь. В ночь с 14 на 15 октября положение на Западном направлении фронта ухудшилось».
Я перевертываю газету и читаю о потерях английской авиации. Далее шло об уборке колхозного урожая, движении двухсотников и т.д.
Многие не верят в помощь Англии Советскому Союзу. В самом деле: если между Англией и СССР заключен договор о взаимопомощи, то почему же в таком случае Британия не перебросит часть своей армии на помощь Советскому Союзу? Не сделает ли подлости Советскому Союзу его союзница Англия? Ведь были же обмануты ею Франция, Финляндия и Норвегия. Кто же после этого будет уверен в незыблемости Британского соглашения с СССР[9]?

31 октября

У комбайна шла горячая работа. Люди суетились около машины. В воздухе носилась пыль, густо оседая на одежду. Выступали первые звезды на небе, когда я поехал с обозом к правлению колхоза. Прошло не менее часа, пока мы доехали до колхозных сараев. В дверях правления меня остановил председатель колхоза. Он дал мне какой-то пакет и сказал: «Тебе, как комсомольцу, сельсовет поручает доставить этот пакет в райком партии». Я быстро оседлал лошадь и выехал на дорогу в Рассказово. Не прошло и получаса – я доехал до города. Около кинотеатра я остановился. Откуда-то неслись звуки радиолы. Привязав лошадь, я вбежал по ступенькам в здание РК ВКП(б). Вытащил пакет. На нем стояло: «Секретно. Лично тов. Турлаеву». Отдав пакет, я вышел. Назад ехал не спеша. По грязному шоссе дребезжали колеса телег, цокали копыта лошадей и с шумом проезжали автомобили. Становилось светлей: из-за горизонта выплывала луна. Кричали петухи, когда я вернулся в Спасское.

30 ноября

Скучно. Полное одиночество. Чтобы рассеять свои невеселые думы, читаю «Паровой дом»[10]. Но и здесь все напоминает мне войну. В Индии против английских угнетателей вспыхивает восстание сипаев. Мятежные отряды одерживают ряд побед над королевской армией. Но вскоре восстание было подавлено, после чего началась жестокая расправа с восставшими. «В общем итоге к началу 1859 года число погибших офицеров и солдат из туземцев превышало 120 тысяч, а число индусов, поплатившихся жизнью за участие – часто недоказанное – в этом восстании, простиралось до 200 тысяч. Таковы результаты страшных репрессий, против которых Гладстон[11] энергично и не без основания протестовал в английском парламенте».
Я уже не читаю дальше, а думаю над тем, сколько же жизней унесли вот такие восстания, мятежи и войны со времени рождения первого человека на земном шаре. Должно быть, много! И все эти бойни происходят от того, что одни люди имеют захватнические цели, осуществления которых не хотят другие. Будет ли когда-нибудь жизнь без эксплуатации человека человеком, корни которой надо искать в начале жизни первобытных людей? Ведь тогда бы прекратились войны и все эти страшные репрессии, о которых писал Жюль Верн, и счастливая жизнь потекла бы на всей площади земного шара, так обильно политой человеческой кровью…

2 декабря

В Спасское прибыли красноармейцы. Вчера, когда я сидел у окна и читал книгу, к нам в дом вошел военный со знаками отличия лейтенанта и попросил разрешения дать комнату для командира батальона. Он приставил к стене автомат, снял варежки, шапку и сел на поставленный мною стул. Мы быстро познакомились. Его фамилия – Теодорович…

8 декабря

Был с бойцами в лесу. Дорогой Соловьев рассказывал мне о том, как он был в окружении врага. Из леса вернулись в 10 часов вечера.

27 декабря

Из села ушли все красноармейцы. Я простился со своим другом Истоминым.

[1] В годы войны погибло более 10300 рассказовцев – ок.53% призыва.
[2] Телега с кузовом в виде ящика для перевозки сыпучих грузов, например, зерна насыпью.
[3] Баранов Андрей Михайлович (1902–1942). Родился в с. Верхнеспасское, рядовой. Пропал без вести в июле 1942.
[4] Первая строфа из стихотворения С. Я. Маршака «Вся Европа». Впервые напечатано в газ. «Известия» 27 июля 1941.
[5] Конюхов Николай Павлович (1923–1944). Родился в с. Рассказово, сержант. Пропал без вести 16 ноября 1944. (Книга Памяти. Тамбовская область. Т. 7. Тамбов, 1995. С. 260).
[6] Военно-учетный стол.
[7] Лимберг Арнольд Оскарович, род. 19.12.1922 в г. Борисов. Участник ВОВ с 23.06.1942. Чл. ВКП(б). Лейт., крм. взвода 120-мм минометов, 289-я сд. Награжден орд. Кр. Звезды. После войны жил в Витебской обл. (Беларусь).
[8] «Боевой киносборник №3», выпущен на экраны 22 августа 1941. Состоял из двух фильмов: «Мужество» и «Антоша Рыбкин».
[9] Советско-британское соглашение 12 июля 1941 о совместных действиях в войне против Германии.
[10] Роман фр. писателя Жюля Верна (1828–1905) о путешествиях нескольких европейцев по Индии.
[11] Гладстон, Уильям Юарт (1809–1898), английский гос. деятель и писатель. Четырежды становился премьер-министром.